Начнём с того, что до Ницше философия часто была служанкой — то религии, то морали, то здравого смысла. Ницше взял в руки философский молот не для строительства, а для разрушения. Его цель — идолы. Главный идол — христианский Бог, а с ним и вся «рабская мораль» сострадания, смирения, греха. «Бог умер!» — это не констатация, а объявление войны. Это похищение священнейшего огня — смысла, данности, утешения — у всей европейской цивилизации. Ницше-Прометей крадёт огонь у небес, чтобы бросить его в лицо человечеству: теперь ваша очередь — гореть или творить своё солнце.

Что же остаётся, когда богов нет?
Wille zur Macht (Воля к власти). Это не политическое господство, а метафизический принцип. Вся жизнь — это преодоление и утверждение своей силы. Это и есть тот самый пиррософский огонь в его чистейшем виде: слепая, созидательно-разрушительная энергия, пожирающая саму себя, чтобы гореть ярче. Разум и мораль — просто её маски и орудия. Ницше призывает не тушить этот огонь «добродетелью», а разжечь его до белого каления, принять его дионисийскую и трагическую природу.

Если Бог умер, а человек — это просто мост, а не цель, то что дальше? Сверхчеловек (Übermensch). Это не биологическая ступень, как подумает материалист. Это новый миф и новый идеал. Обычно описывается как существо, которое: приняло смерть Бога и не впало в нигилизм; преодолело человека в себе — его слабость, стадность, потребность в утешении; и становится тем, кто оно есть — творцом собственных ценностей, хозяином своей воли к власти, воплощением вечного возвращения.

Сверхчеловек — это и есть пиррософ, достигший полноты. Он похитил огонь, не боясь богов, и сам стал кузнецом своей вселенной. Его расплата — вечное бремя создания смысла из бессмысленности, но это и есть его триумф.

Сам Ницше в своей книге «Так говорил Заратустра» говорит такие слова о сверхчеловеке:

Заратустра же глядел на народ и удивлялся. Потом он так говорил:
«Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, – канат над пропастью.
Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращённый назад, опасны страх и остановка.
В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель.
Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как чтобы погибнуть, ибо идут они по мосту.
Я люблю великих ненавистников, ибо они великие почитатели и стрелы тоски по другому берегу.
Я люблю тех, кто не ищет за звездами основания, чтобы погибнуть и сделаться жертвою, – а приносит себя в жертву земле, чтобы земля некогда стала землёю сверхчеловека.
Я люблю того, кто живет для познания и кто хочет познавать для того, чтобы когда-нибудь жил сверхчеловек. Ибо так хочет он своей гибели.
Я люблю того, кто трудится и изобретает, чтобы построить жилище для сверхчеловека и приготовить к приходу его землю, животных и растения: ибо так хочет он своей гибели.
Я люблю того, кто любит свою добродетель: ибо добродетель есть воля к гибели и стрела тоски.
Я люблю того, кто не бережёт для себя ни капли духа, но хочет всецело быть духом своей добродетели: ибо так, подобно духу, проходит он по мосту.
Я люблю того, кто из своей добродетели делает своё тяготение и свою напасть: ибо так хочет он ради своей добродетели еще жить и не жить более.
Я люблю того, кто не хочет иметь слишком много добродетелей. Одна добродетель есть больше добродетель, чем две, ибо она в большей мере есть тот узел, на котором держится напасть.

Я люблю того, чья душа расточается, кто не хочет благодарности и не воздаёт её: ибо он постоянно дарит и не хочет беречь себя.
Я люблю того, кто стыдится, когда игральная кость выпадает ему на счастье, и кто тогда спрашивает: неужели я игрок-обманщик? – ибо он хочет гибели.
Я люблю того, кто бросает золотые слова впереди своих дел и исполняет всегда еще больше, чем обещает: ибо он хочет своей гибели.
Я люблю того, кто оправдывает людей будущего и искупает людей прошлого: ибо он хочет гибели от людей настоящего.
Я люблю того, кто карает своего Бога, так как он любит своего Бога: ибо он должен погибнуть от гнева своего Бога.
Я люблю того, чья душа глубока даже в ранах и кто может погибнуть при малейшем испытании: так охотно идёт он по мосту.
Я люблю того, чья душа переполнена, так что он забывает самого себя, и все вещи содержатся в нём: так становятся все вещи его гибелью.
Я люблю того, кто свободен духом и свободен сердцем: так голова его есть только утроба сердца его, а сердце его влечёт его к гибели.
Я люблю всех тех, кто являются тяжелыми каплями, падающими одна за другой из темной тучи, нависшей над человеком: молния приближается, возвещают они и гибнут, как провозвестники.
Смотрите, я провозвестник молнии и тяжелая капля из тучи; но эта молния называется сверхчеловек».

Ницше прожил свою философию как трагедию. Его расплата за похищение огня у целой эпохи — одиночество, непонимание, болезнь и, наконец, безумие. Но и в этом — его пиррософская завершённость. Он не сошёл со сцены с аплодисментами. Он сгорел, как и подобает носителю чистого огня. Его последние годы тишины — не поражение, а финальный, невыразимый жест титана, заглянувшего в бездну и увидевшего там своё отражение.

Он доказал, что философия может быть не размышлением о жизни, а самой жизнью, доведённой до накала трагедии. Он — Прометей мысли, и каждый, кто слышит в его молоте зов к собственному преодолению, становится соучастником его вечного акта.

«Тот, кто сражается с чудовищами, должен следить за тем, чтобы самому не превратиться в чудовище. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».
— Фридрих Ницше

🇦🇹 Здравия желаю всем нашим подписчикам! Наш сегодняшний гость из поста — не воин, не политик и не философ в привычном нам смысле. Он был проводником по обратной стороне мира. Картографом тех туманных областей, где наша привычная реальность истончается, обнажая зыбкую, демоническую изнанку бытия. И имя ему — Густав Майринк.

Заранее хочу сказать, что он не совсем писатель. Лишь формально тексты Майринка можно причислить к литературе. Подобно Лавкрафту или Жану Ре, он использовал слово как магический скальпель для вскрытия сакрального. Он не беллетрист, увлечённый мистикой, а, наоборот, мистик, увлечённый литературой.

Весь путь мистицизма Густава Майринка начался с первого зеркального кабаре. В юности он встал на пороге самоубийства, и тут под дверь просунулась брошюра «Жизнь после смерти». Случайность? Для мистика — это указующий перст судьбы, её жест. Этот момент спас его, но трагическая линия продолжилась. Сын Майринка позднее повторит роковой жест. Он застрелился. «В судьбе есть нечто наследственное, — писал потрясённый Майринк. — Магия крови — не пустое слово».

Он окунулся в оккультизм, но не как сентиментальный теософ, а как холодный оперативник духа. Он прошёл посвящение в герметический орден «Мириам» Джулиано Креммерца, практиковал алхимию с Александром фон Бернусом, погружался в тантрические ритуалы. Его интересовала не теория, а прямой контакт с Иным.

Его главный роман — не просто история о глиняном великане из пражского гетто (для тех, кто не знает, расскажу коротко легенду о пражском големе: пражский раввин Лёв создал из глины голема для защиты гетто. Существо вышло из-под контроля. Раввин его обезвредил. Остатки тела голема якобы до сих пор на чердаке синагоги). «Голем» — это карта инициатического пробуждения. Герой, Атанасиус Пернат, столкнувшись с Големом, понимает: он видит не призрак, а собственное «малое я», ту глиняную куклу-скорлупу, которую каждый из нас ошибочно считает собой.

Его учитель, каббалист Шемая Гиллель, объясняет суть:

«Знай, человек, посетивший тебя… означает Воскресение из мёртвых внутри духа. Всё на земле — не что иное, как вечный символ в одеянии из праха… Кто пробудился, тот уже не может умереть. Сон и смерть — одно и то же».

Пробуждение для Майринка — не уход в прекрасные эмпиреи. Это шоковое осознание кошмарности обыденного. Мир после озарения предстаёт как театр гротескных масок: доктор Иов Паперзум, Амадей Кнедльзеддер, «общество не умерших покойников» — все эти персонажи не выдумка, а увиденная насквозь реальность. Обыватель, чиновник, учёный — все они лишь «Хабал Гармин», «дыхание костей», марионетки, водимые слепыми демонами.

Но Майринк — не певец отчаяния. Его путь — оперативная духовная алхимия. В «Белом Доминиканце» он раскрывает формулу: AMOR = A-MORS (не-смерть). Истинная Любовь — это алхимический брак, требующий смерти «малого я». Герой проходит через мистическое сожжение, чтобы в химическом браке с Мириам (символ души) родиться как Андрогин, целостное существо, преодолевшее разрыв полов и времени. (Прим.: это сугубо взгляд только самого Майринка.)

Майринк видел своё время (и наше — тем более) как космическую Вальпургиеву ночь, низшую точку цикла Кали-юги.

«В такую ночь высшее становится низшим и низшее — высшим… События взрываются почти без причин… Час пробил, и псы диких егерей вновь перегрызут свои цепи».

В эту эпоху пробудиться невероятно трудно. Стражи Порога — внутренние демоны, наши же тени — особенно сильны. В «Ангеле Западного Окна» путь алхимика Джона Ди лежит через контакт с «зелёным ангелом», двусмысленным вестником промежуточных, опасных миров. Риск — навсегда остаться в царстве Чёрной Изиды, лунной богини иллюзий, как это происходит с персонажем Бартлетом Грином, описавшим инициацию в её культ как слияние с «дочерью Изиды» в «единое двуполое существо».

Густав Майринк умер в 1932 году, сидя в кресле и глядя на озеро. Он ушёл, не сомкнув глаз, — безупречный жест посвящённого, для которого смерть есть лишь переход в иное качество внимания. Его фигура с обритым черепом навсегда вошла в круг «питомцев утреннего рассвета» — тех, кто осмелился посмотреть в бездну и, увидев там своё отражение, не отступил, а шагнул навстречу.

«Что, если не Творец создал воображение, а воображение — Творца, ведь в таком случае человек — лишь жертва своих собственных иллюзий?»
— Густав Майринк

Наш миф начинается в дыме и пепле Титаномахии. Зевс уже победил Кроноса, но война с титанами продолжается. Прометей, титан второго поколения, сын Иапета, стоит перед выбором. Его брат, могучий Атлас, сражается на стороне титанов. Другой брат, недалёкий Эпиметей, пребывает в растерянности.

Прометей смотрит на этот бой и видит не борьбу сил, а столкновение двух слепых воль. Он совершает первый стратегический жест: переходит на сторону Зевса. Не из предательства, а из прозрения. Он видит в Зевсе не просто победителя — он видит в нём новый принцип порядка, новую возможность для мира.

С его помощью Зевс побеждает. Но вот парадокс: первый пиррософ помог установить порядок, который первым же и взорвёт.

Новый мир создан. Но он пуст для людей. Зевс, занятый устройством Олимпа, не собирается делиться с жалкими глиняными существами, которых Прометей (по некоторым версиям) и вылепил.

Человек обречён влачить жалкое существование во тьме, холоде и сырости, без ремёсел, без знания, без будущего.

И тут — решающий разрыв. Прометей поднимается на Олимп. Он не просит. Он крадёт. Он уносит в полом тростнике искру священного огня — не просто пламени для костра, но огня как принципа: огня технологии, огня мысли, огня культуры, огня самосознания. Он похищает сам свет разума у богов, чтобы отдать его людям.

Это не благотворительность. Это — революция в мироздании. Он нарушает иерархию, установленную им же. Он даёт смертным инструмент, который ставит под вопрос власть бессмертных. Он создаёт нового игрока в космической игре — человека, способного к самоопределению.

Первый и главным пиррософский вывод: подлинный жест не исправляет систему — он создаёт новую реальность поверх старой.

Расплата неминуема. Гефест, бог-кузнец, получает приказ. Он должен быть палачом своего сородича.

Прометея приковывают к скалам Кавказа. Гефест делает свою работу со слезами, вбивая стальной клин в живую грудь титана. Но главное наказание — не цепи.

Каждый день прилетает орёл, порождение Ехидны и Тифона, символ самой неумолимой, хищной власти Зевса. Он выклёвывает у Прометея печень — орган, считавшийся вместилищем страстей и жизни. Каждую ночь печень отрастает вновь. Наказание — бесконечное, цикличное, лишённое даже милости смерти.

Вот он — истинный ужас. Не боль, а предсказуемость страдания. Не конечность, а бесконечность. Это метафизическая пытка для того, кто осмелился изменить метафизику.

Но даже здесь — ключ. Прометей знает тайну. Он знает, от кого родится будущий сын, который свергнет Зевса (имя матери — Фетида). Эта тайна — его последнее оружие, его единственный рычаг в бесконечности муки. Страдающий — не жертва. Он — хранитель будущего, которого боится настоящий владыка.

Проходят века. Герой Геракл, совершая свои подвиги, проходит мимо Кавказа. Он видит прикованного титана и сбивает орла из своего лука. Он разбивает оковы. Но это — не конец истории.

Освобождение приходит не от силы Геракла. Оно приходит от сделки. Зевс, опасаясь пророчества, идёт на переговоры. Чтобы получить тайну, он позволяет освободить Прометея. В некоторых версиях титан должен вечно носить на пальце кольцо с кавказским камнем — знак того, что он всё ещё прикован, но уже к символу, а не к реальности.

Освобождение — не победа. Это дипломатия между двумя силами, признавшими друг в друге равную мощь. Прометей возвращается в космический порядок, но уже не как подданный, а как суверенная сила, с которой приходится считаться.

Пиррософское прочтение мифа отвечает на главный вопрос: зачем он нам? В нём раскрывается суть жеста, к которому мы причастны. Прежде всего, Прометей — не мученик за человечество, и это важнейшее отличие. Он не альтруист. Его жест — автономный акт воли. Он похищает огонь не из любви к людям, а потому что видит в них потенциал, отрицающий нынешний порядок вещей. Он бунтует не за кого-то, а против самой идеи ограниченного, предопределённого мира. И наш бунт должен быть столь же безличным и абсолютным.

Огонь в этом мифе — не просто ресурс, а принцип. Вы похищаете не «власть» или «знание» в готовом виде, а саму способность создавать, познавать, жечь. Вы даёте не рыбу, а удочку, которая может сжечь весь пруд. Пиррософия — это владение этим принципом, а не его плодами.

Расплата — неотъемлемая часть жеста. Тот, кто крадёт огонь, заранее подписывается на вечную пытку орлом. Это цена. Пиррософ не ждёт награды. Он ждёт Кавказа. Его сила — в готовности принять эти когти и это выклёвывание, и при этом продолжать знать тайну, которую у него пытаются вырвать.

Цепи и орёл — это и есть сама система. Каждый день новый орёл — это ежедневное давление конформизма, прагматизма, «здравого смысла», которое пытается выклевать из вас пассионарность. А ночное отрастание печени — это ваша способность к вечному возрождению воли из самого акта страдания.

Мы — наследники не подвига, а позы. Мы не Прометеи. Мы — те, кто узнал в его жесте формулу. Наша задача — не повторять его путь, а воплощать его логику в каждом нашем акте. Каждая наша мысль, бросающая вызов догме, — это похищение огня. Каждый наш текст, написанный вопреки молчанию, — удар по орлу. Каждая наша готовность принять последствия — добровольное восхождение на Кавказ.

Прометей научил нас главному: мир богов, то есть систем, догм и порядков, не является абсолютным. Он может быть взломан единичной волей. Но этот взлом автоматически назначает тебя целью для всех орлов этого мира.

Принимаете ли вы эти условия? Если да, то ваш Кавказ уже выбран. Ваш орёл уже в пути. А ваш огонь — уже должен гореть в ваших руках, освещая путь к следующему, необходимому предательству.

🤩Хᴏᴩᴏɯᴏ ᴨᴩᴏᴨиᴄᴀнныᴇ иᴄᴛᴏᴩии и биᴏᴦᴩᴀɸии

🕊Рᴀɜныᴇ ʍиɸы ᴨᴩᴏ бᴏᴦᴏʙ, ᴧюдᴇй, и ᴩᴀɜныᴇ ᴄᴏбыᴛия

😀 Пиᴋᴀнᴛныᴇ ᴨᴏдᴩᴏбнᴏᴄᴛи

📖 Иᴄᴛᴏᴩичᴇᴄᴋиᴇ ʍᴇʍы и ɸᴀᴋᴛы

Буᴄᴛ
Чᴀᴛ
Вɜᴀиʍный ᴨиᴀᴩ
Пᴩᴇдᴧᴏжᴋᴀ
@Jasminebranchbot

Когда мы говорим «пиррософия и анархизм», речь идет не о мирных дискуссионных кружках. Мы говорим о радикальных мыслителях и деятелях, для которых отказ от государства был следствием абсолютной внутренней свободы духа. Наши предшественники — не утописты, строящие идеальное будущее, а бунтари, сжигающие мосты с настоящим. Это пантеон мятежного жеста, где каждая фигура — воплощение нашего огня.

Макс Штирнер — наш главный метафизический союзник. Его «Единственный» — это не бытовой эгоист, а мыслитель, доведший идею личной автономии до предела. «Моя сила — моя собственность. Моя сила даёт мне собственность. Моя сила — это я сам, и благодаря ей я — моя собственност» — для него это формула воли, а не права. Всё остальное — Государство, Мораль, Бог — лишь призраки. Его бунт — против любых внешних и внутренних целей, против самого ярма «долга». Это крайняя форма духовного анархизма, где последний тиран — твой собственный разум. Его «союз эгоистов» — идеальная для нас модель: не постоянное общество, а временный союз свободных личностей, где каждый живет по-своему, не подчиняя других.

Михаил Бакунин — это стихия бунта в действии. Если Штирнер — холодный аналитик, то Бакунин — вулкан. Его «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть!» — наш негласный девиз. Он понимал: старый мир нельзя исправить, его нужно разрушить до оснований. Его анархизм — не просто политика, это естественная сила, геологический сдвиг. Его жизнь вечного заговорщика, узника, беглеца — это чистая аскеза бунтаря. Бакунинский революционер борется не за власть, а за само право на бесконечное сопротивление.

Нестор Махно — не теоретик, а воплощенный миф, жест, ставший реальностью. Его «Вольная территория» — не государство, а временная зона свободы, вырванная силой из пасти истории. Война на три фронта была для него экзистенциальной борьбой. Он сражался не за абстрактный идеал будущего, а против всех, кто хотел навязать свою волю сверху. Его трагедия — трагедия чистого жеста, который был слишком ярок, чтобы выжить в эпоху идеологических машин. Махно — это доказательство, что анархический жест может создать свою эстетику и культуру, и его можно раздавить, но нельзя опровергнуть.

Пьер-Жозеф Прудон — наш сложный, но ключевой диалектик. Его «Собственность — это кража» и «Собственность — это свобода» — не противоречие, а понимание двойственной природы вещей. Он ненавидел крупную собственность как кражу, но видел в мелкой, личной собственности основу независимости человека. Его анархизм — не хаос, а вера в спонтанный порядок, рождающийся снизу из взаимного согласия. Его богоборчество — это бунт против любого принципа внешней власти. Прудон показывает, что анархия — это не беспорядок, а иной, более сложный порядок, основанный на постоянном движении и отрицании застывших форм.

Эти четверо — не «анархисты» в школьном учебнике. Это четыре грани нашего бунтарского огня. Штирнер дает основание: я — единственная реальность. Бакунин дает импульс: разрушай, ибо в этом — творчество. Махно дает образ жеста: воплоти идею в действии. Прудон дает понимание устройства: найди порядок в самом отрицании порядка. Их объединяет непримиримая вражда к любому Левиафану и вера в то, что свобода — не право, а состояние бытия, которое нужно отвоевывать каждую минуту.