Не люблю.

С нетерпением жду окончания учебы, поскольку с каждым годом сосед по комнате умудряется превзойти себя в искусстве быть абсолютно невыносимым.

Я патологически не переношу шум; это как скрежет по стеклу для моих нервов. Ежедневно предпринимаю отчаянные попытки отгородиться от звукового хаоса. Но слишком часто эти попытки разбиваются вдребезги. Сегодняшний день стал примером, наглядно демонстрируя всю тщетность моих усилий.

Занятия сегодня могли бы пройти спокойнее и приятнее, если бы наш "лучший" ученик внезапно слег с высокой температурой, молча погружаясь в агонию лихорадки в постели, становясь наконец-то немым и неподвижным. Но нет. Он врывался в каждую дискуссию, выкрикивая свои "гениальные" догадки, игнорируя элементарные правила поднятой руки и взбегая на нервы преподавателю и всем окружающим. Его рот не умолкал ни на секунду, беспрерывно генерируя поток слов, шуток, комментариев.

И вот сейчас, когда я пытался погрузиться в изучение древних рун, этот вечно бурлящий вакуум энергии и позитива буквально вломился в комнату, разрывая тишину. Мгновенно возникло жгучее желание вышвырнуть его за дверь, но знание о бесполезности этой попытки камнем осело на груди. Он с каким-то вызывающим скрипом пружин, завалился на свою кровать. Какое-то время было тихо, что я невольно подумал: неужели наконец-то уснул? Но затем, когда на пол легла длинная, искаженная тень его силуэта, а ровное, слишком близкое дыхание стало оглушительным в моей сосредоточенности, я понял: он не спит. Он ждет. Намеренно решил вывести меня из себя. Медленно обернувшись, я встретился взглядом с беззаботной, чуть насмешливой улыбкой Сампо.

— Отвали.

Какой же он идиот. Абсолютно лишенный чувства такта — не замечает настроения других и не понимает элементарных границ. Ладно бы он донимал своих таких же отбитых друзей, но зачем лезть ко мне? Или он считает уморительной мою реакцию и будет потом пересказывать ее, хихикая в кругу? Меня это почти не трогает — как и само существование Сампо, если бы не одно «но».

Честно, я уже несколько раз просил переселить меня в другую комнату, но все было напрасно. Пришлось смириться, привыкнуть, отгородиться на сколько возможно. Но бывают дни, когда терпение иссякает: такие дни текут в подвешенном состоянии, и любая мелочь — назойливые мухи, чей шум заползает под кожу — становится катализатором вспышки раздражения.

Он сам напросился. Безмозглый.

— Не произносит уменьшительно мое имя. Сколько раз просил.

Я схватил одну из рун с полки: холодный металл под ладонью, едва слышный гул, как предвестник.

— Иди спи, пока она не оказалась там, где ей не место.

Иногда мной овладевает странное, почти мазохистское желание бросить вызов неизбежному. Выйти на улицу в одной рубашке, было именно таким порывом.

Итог, как и следовало ожидать: сейчас я прикован к постели. Лихорадка, расплавленная свинцом, пульсирующим в венах. Кажется, что даже тени на потолке танцуют от жара, а влажные простыни ощущаются как погребальные саваны.

Единственное мизерное утешение в этом агонизирующем полусне — это отсутствие. Я реже вижу это мерзкое лицо. Он, вероятно, сидит в аудиториях и портит дисциплину. Или нет. Пусть даже его утащили черти в самые глубокие подземелья, мне плевать. Главное, что присутствие Сампо сейчас не омрачает.

Дурацкая болезнь. Вместо спасительной беспамятной ночи я провалился в какой-то мутный, лихорадочный бред, чтобы к полудню всплыть на поверхность еще более выпотрошенным и омерзительным. Каждое сухожилие ныло, словно по нему проехались телегой, а в горле стоял песок.

Комната, отравленная моим дыханием, казалась склепом. Еле подняв отяжелевшее тело, чувствуя, как каждый сустав скрежещет от протеста, я дошел до окна. Открыть его, вдохнуть хоть каплю свежего, пусть даже и промозглого, воздуха — был подвиг. Я мог бы, конечно, воспользоваться магией, но тогда чувствую, что окончательно одубею, а тело превратится в кусок плоти, намертво прикованный к постели.

Удивительно, но на тумбочке, рядом с остывшим чаем, обнаружился небольшой сверток: несколько ярко-оранжевых мандаринов, словно чужеродные капли и чистый платок, пахнущий чем-то едва уловимо горьким. Явно предназначенные для меня(?). Откуда? Кто мог оставить их?

Мысль о том, что чье-то незримое присутствие оставило эти вещи, была куда более жуткой, чем сам факт болезни.

Ладно. Впрочем. Мандарины оказались сладкими.

Ладно, пока бездельничаю загляну в почту и отвечу на ваши письма.

В тюрьме из простыней, пропитанной потом и жаром, время становится вязким и тягучим. Изоляция дарует отвратительное благословение: часы, которые можно потратить на перелистывание истлевших страниц забытых томов или, что чаще, на вглядывание в потолок.

Именно в этой пустоте, в этом звенящем молчании, навязчиво всплывает оно — то самое желание. Оно не ново, оно выжжено на внутренней стороне моей души, как клеймо. Желание, которое я загадываю с упорством обреченного. Собственное исчезновение.

Пусть назовут меня слабоумным, недостойным даже права на уныние. Они не знают, что отсутствие веских причин для такого желания — это самая веская причина из всех. Эта жизнь — лишь долгая, серая пытка без видимого смысла, без катарсиса, без даже намека на достойную трагедию.

И каждый раз, когда этот день-клеймо моего рождения, вновь наступает, я зажигаю свечу и шепчу, обращаясь к небу, которое давно меня покинуло: «Пусть этот сосуд наконец разобьется.» Но судьба — извращенная, смеющаяся над нами сущность — лишь усмехается и оставляет меня здесь.

адм: канон сетки

Сегодня уже лучше. Состояние возвращается в норму и могу себе позволить выполнить задания, которые накопились.