Удостоверившись, что растерянность Сампо сменилась его обычной беспечностью, я молча прислонился к стене, скрестив руки на груди. Пока он шуршал где-то за углом, я принял решение ждать, а заодно попытался переварить все, что произошло за последние часы.

Казалось, впервые за шесть лет я был втянут в подобную суету. И впечатления, надо признаться, были отнюдь не радужными. Я бы с куда большим удовольствием продолжил свое уединение, сидел бы в комнате, отгороженный от любых новостей и событий. Эта добровольная изоляция от людей и всего на свете стала для меня привычным, почти естественным состоянием. Хотелось и дальше оставаться в тени, невидимым наблюдателем за витиеватыми сюжетными линиями чужих жизней.

Жалею ли я о чем-то? Определенно нет. Когда ты лишен смысла существования, когда в груди не теплится ни искорки надежды на будущее, ни горечи сожалений о прошлом, все вокруг кажется серым, плоским, бесконечно монотонным. Моя жизнь давно стала этим безликим пейзажем, и лишь один вопрос отдавался в опустошенном сознании: «Когда же это закончится?».

Однако, глядя на Сампо, с которым вечно что-то происходит, на неугомонную Цифер, что беспечно тащит Темень под локоть, на всегда удачливого, пусть и потрепанного Авантюрина, я осознавал, насколько же глубока пропасть между нами. Наши взгляды на мир, наши цели — все расходилось. Мне не по пути ни с одним живым существом на этом свете, кроме, разве что, моего филина.

Поток размышлений резко прервал Сампо, который показался из-за угла, заглядывая с игривой физиономией.

Театрально закатив глаза к потолку, я вздохнул и наклонился к валявшемуся на полу чемодану. Щелкнул замок, раскрывая кучу пестрых, помятых тканей и непонятных безделушек. Я разгреб хаос, выуживая знакомую одежду. Поднял ее, подошел ближе, протягивая ему и…

Проклятие.

В этот момент я заметил, что болван стоял передо мной едва ли прикрытый. Всего лишь на долю секунды мой взгляд скользнул ниже его глаз, мимолетно зацепившись за острые линии ключиц. Мгновенно одернув себя, я резко поднял взгляд вверх, стараясь не выдать смущения. Резким движением сунул одежду прямо ему в лицо, надавливая на грудь, ощущая под подушечками пальцев теплоту кожи, заставляя его отступить на пару шагов.

— Заболей еще тут, — проворчал я, отходя обратно к стене и чувствуя, как по коже пробегают мурашки. — Быстрее давай.

Я чувствовал, как неприятный жар начинает разливаться по моим ушам, а щеки предательски пощипывает. Ненавижу испытывать смущение или, еще хуже, стыд, и, проклятие, почему я вообще подвержен таким нелепым эмоциям? В конце концов, мы оба парни, и живем в одной комнате вот уже сколько времени! Нет ничего преступного в том, чтобы увидеть его без привычных слоев одежды, он же не… не девушка же, в конце концов…

О чем я вообще думаю? О чем рассуждаю?

В голове набатом звучал лишь один вывод: этот странный и изматывающий день окончательно выводит меня из равновесия. Хотелось лишь одного — чтобы он поскорее подошел к концу.

Наконец, Сампо соизволил выйти. И, что самое главное, он появился без той дурацкой мишуры, что еще минуту назад висела на нем. Просто в темной, немного помятой одежде только что вытащенной из чемодана. Так хотя бы привычнее и, да, спокойнее, что ли.

— Бездарь, — пробормотал я вполголоса, но достаточно громко, чтобы он услышал, сопровождая это тяжелым, театральным вздохом. Он опять пытался развести тут свой цирк, хотя, казалось бы, только что был присмирен. — У тебя что, очередной приступ раздвоения личности? Я предполагал, что проблемы с головой имеются, но чтобы настолько серьезные?

И вправду, человеческой наглости нет предела. Как говорится: «наглость — лучшая компенсация отсутствия ума» — специально для таких, как Сампо. Он небрежно закинул свою граблю мне на плечо, вторгаясь в личное пространство. Чужая тяжесть, тепло, а главное — запах. От него пахло чем-то приторно-сладким, вроде дешевых карамелек или слишком насыщенного цветочного одеколона. Неужели он и парфюм нанес для пущей правдоподобности своего дурацкого образа? Но, помимо этой раздражающей искусственности, сквозь нее пробивался и его собственный, едва уловимый, но отчетливый природный аромат — какая-то странная свежесть, которую я невольно отмечал, и это почему-то раздражало еще сильнее.

Первая реакция на его неожиданное предложение была инстинктивной: брови, сведенные к переносице, и глухое, невысказанное «нет». Вторая — мучительное осмысление, перебирающее в голове все "за" и "против", все потенциальные выгоды и издержки. Третья — рот уже приоткрылся, чтобы с неохотой выразить согласие, однако…

Словно по сигналу, опять эти неугомонные кошка с подругой. Ее хищное мурлыканье стало слышно за миг до того, как они приблизились, улыбаясь единодушно-коварно, предвкушая зрелище.

— Отвратительно, — тихо, сквозь стиснутые зубы прошипел я, ощущая, как позорно мы выглядим со стороны. Мне захотелось просто провалиться сквозь землю.

Повернув голову к самому уху Сампо, я произнес настолько тихо, что мог услышать только он, чувствуя, как его волосы щекочут мою щеку:

— Запомни это: теперь ты должен будешь мне сливочное пиво вдвойне, в другой раз.

И, резко стряхнув его руку с себя, я решительно шагнул вперед, оставляя его стоять на месте и игнорируя эту странную компанию.

— Я ухожу.

Кажется, всевозможные боги — если они хоть когда-то слушают — наконец-то приняли во внимания мои молитвы. Или, по крайней мере, им стало меня жаль. Никто не пошел за мной следом, хотя я чувствовал их взгляды, тяжелые, почти осязаемые, прожигающие дыры в моей спине, пока я уходил.

Я был измотан до последней жилы, а голова гудит от пережитого. Хватит. Достаточно. Никакая, слышите, никакая безумная авантюра больше не затянет меня в свои сети. Этот день, этот бесконечный калейдоскоп хаоса был одним из самых насыщенных. И я искренне, до зубовного скрежета, надеялся, что он станет последним подобным в моей жизни.

В свою комнату, к моему глубочайшему сожалению, идти было непозволительной роскошью. Там, вне всякого сомнения, уже притаился этот. Поэтому я свернул в библиотеку. Это место, как правило, служило неплохим убежищем: достаточно тихое, пропитанное запахом старой бумаги и пыли, и, к счастью, почти всегда немноголюдное. Не глядя, машинально выдернул с полки какую-то тяжелую, забытую книгу. Словно подкошенный, опустился на ближайший стул. Раскрыл том на случайной странице — не для чтения. Уронил локти на стол, спрятал лицо в руках и позволил себе просто... отключиться. Не уснуть, нет, скорее провалиться в краткое, благословенное забытье, чтобы хоть на миг перестать чувствовать, думать, существовать.

Утром я отмахнулся от смутного ощущения, что что-то не так, списав его на обычную послебоевую усталость и обрывки сновидений. Но пока занимался своими, на взгляд многих, скучными и монотонными — раскладывал записи, сверял руны, погружался в пыльные манускрипты — странная деталь медленно, но верно начала просачиваться сквозь туман сознания. Вчера я точно отключился в библиотеке.

И в этом крылось нечто действительно необычное. Мой сон, как правило, обрывистый и поверхностный. Я почти никогда не сплю крепко. А в этот раз я провалился в бездонную темноту, не помня ничего, до самого утра. И очнулся я, разумеется, на своей кровати, аккуратно укрытый одеялом. Первой мыслью было: «Видимо, в сонном бреду проснулся, дошел до комнаты и рухнул».

Однако, что мгновенно развеяло эту теорию и заставило внутренне сжаться от неприятного предчувствия — так это небрежно лежащая на прикроватной тумбе книга. Та самая книга, что я взял вчера. И рядом с ней — мои сложенные очки. Я же, помнится, схватил совершенно случайный, тяжелый том с полки, даже не глядя на название, и открыл его наугад, чтобы просто создать видимость занятия. Откуда взялась закладка? Может, книга уже была с закладкой, а я не заметил, поглощенный усталостью? Или...

Мысль о том, что кто-то был рядом, кто-то видел меня спящим, кто-то перенес меня сюда и даже позаботился о моих вещах, вызвала не только замешательство, но и легкую волну паники. Непростительно. Я совершенно потерял бдительность из-за вчерашнего дня. Расслабился, щелкал клювом, как неопытный птенец. Нужно срочно возвращаться в форму.

К слову, сегодня я продолжил углубляться в мир рунической магии, пытаясь отвлечься и снова сосредоточиться на чем-то, что требовало полного внимания. А после, чувствуя, что мозги начинают кипеть, отправился проветриться во двор — а это место чаще всего представляет собой шумное скопление разных людей. Я без особого интереса наблюдал за этим пестрым муравейником: ребята обсуждали последний матч по квиддичу, кто-то с энтузиазмом сплетничал о парнях или новых интригах. Их мир казался таким далеким от моего. Благо, ни на одних знакомых не наткнулся, что стало небольшим облегчением. Я просто притаился на дальней скамейке, сливаясь с фоном, и, словно по наитию, открыл ту самую книгу.

Разбудила меня сухость во рту, словно я всю ночь бродил по пустыне. Жадно осушил стакан воды, но облегчение пришло лишь к горлу; сон, подобном ускользающему призраку, уже растворился без следа, так что ложиться обратно не имело смысла. Закончив с обжигающим душем и привычными утренними процедурами, я шагнул обратно в полумрак комнаты, с полотенцем, небрежно перекинутым через шею, и медленно вытирая влажные, еще холодные волосы.

Взгляд, сам того не желая, зацепился за Сампо. Он спал, безмятежно сопя в каком-то акробатическом кренделе на своей кровати: одна нога свисала, другая подтянута к подбородку. Немыслимое, странное, отвратительное желание возникло в моей голове. Это было нечто большее, чем просто любопытство, нечто, что выходило за рамки обычного интереса и заставляло внутри неприятно сжаться. Какое-то мрачное, почти инстинктивное притяжение, которое я тут же постарался подавить.

Капли с моих волос ритмично бились об пол, отмеряя каждый осторожный шаг. Приближаясь, я вгляделся в него.

Не знаю, что происходит и отчет себе дать в этом я совершенно не могу, но мне действительно захотелось взглянуть на его лицо, изучить еще раз. Брови, обычно вечно взметнувшиеся в ироничном удивлении или азартном предвкушении, сейчас были расслаблены, покоясь в своем изначальном, спокойном положении. Привычной, ехидной или самоуверенной улыбки не было и в помине, и без нее лицо Сампо выглядело совершенно иначе — то ли значительно старше, то ли удивительно серьезнее, лишенное всей той мишуры и манерности.

На какой-то миг, совсем короткий, в голове промелькнула странная, почти опасная мысль: «Если бы у него был другой характер, более спокойный, предсказуемый… смогли бы мы тогда ладить?»

Резкое, холодное «нет» пронзило мозг, отсекая эту абсурдную фантазию.

Ведь тогда, без этого фейерверка едкой иронии и безудержной энергии, он бы просто… растворился. Слился бы с толпой, стал бы очередным фоном, не вызывающим у меня ничего, кроме безразличия. А это, как ни парадоксально, было бы хуже. А так… его часто опасные, всегда непредсказуемые действия постоянно выводят меня из равновесия, раздражают, заставляют быть начеку. И как бы я ни хотел стереть его из памяти, ни вычеркнуть, ни забыть, этот фантом, эта заноза прочно отпечаталась там, где меньше всего хотелось бы.

Мне всем существом претят подобные шумные мероприятия, как Святочный бал. Искрящиеся гирлянды, навязчивая музыка, сутолока нарядных тел — все это вызывает лишь глухое раздражение. Но появиться на нем придется — очередная неотвратимая повинность, от которой уже заранее болит голова.

Ладно, с костюмом возиться не пришлось — родители, как всегда, похлопотали, прислав мне какой-то чрезмерно вычурный и, несомненно, баснословно дорогой наряд из тяжелого бархата и атласа. Мое лицо — это лицо Хиггинсов, и оно должно быть безупречным. К ткани, душившей горло высоким воротником, прилагалась записка, написанная изящным, каллиграфическим почерком моего отца на плотной гербовой бумаге:

«Блейд, не забывай о репутации. Мы наблюдаем за тобой.»

Ледяная хватка контроля, незримая нить, которой меня держит семья, вызывает дрожь по коже. Ненавижу.

Костюм я пока что с брезгливостью затолкал в дальний угол шкафа, а сам вышел из комнаты, чтобы найти себе пару на бал… Потому что без спутницы меня автоматически причислят к отбросам, с которыми никто не хочет водиться.

К моему легкому удивлению, девушки сами подходили ко мне в общих гостиных и коридорах. Некоторые робко, другие с напускной смелостью, бросая украдкой взгляды. Видимо, они считали, что в моей отстраненности, в вечной маске равнодушия, есть некая романтическая загадочность. Какая же это чушь. Я просто не выношу пустых разговоров и напускного веселья. В любом случае, хотя бы был выбор между тремя претендентками. Одна слишком болтлива, вторая — слишком напориста. Я согласился пойти с темноволосой девушкой, чуть ниже меня ростом, с гладко причесанными волосами и, кажется, с более или менее спокойным, почти незаметным нравом.

Мы вошли вместе с ней, имя которой, признаться, я так и не удосужился запомнить. Впрочем, это и не требовалось. Стоило переступить порог огромного, залитого искусственным светом зала, как я тут же резко отпускаю ее руку и ускользаю, подобно змее, куда-то в спасительную тень ниши между колоннами.

Отсюда, из полумрака, я наблюдал за этим клоповником. Вот компания исключительно парней, сбившись в кучу, что-то яростно обсуждают, их лица искажены страстями, будто решается судьба мира. Вот девушки, чьи лица покрываются естественным румянцем от смущения или восторга рядом со своими спутниками, пытаясь казаться заинтересованными. Вот те, кого принято считать «ботаниками», сидят где-то вдали, прижимаясь к стенам, словно призраки, не рискующие выйти на свет. А вот Сампо уже налетел на праздничный стол. На последнее я презрительно закатываю глаза и мгновенно отвожу взгляд. Пересекаться с ним сейчас — последнее, чего мне хочется.

Шумный гам праздного трепа, смех и чоканье бокалов прекращаются, стоит только из угла зала политься мелодии. Мягкого, почти призрачного вступления скрипок и флейт, словно нежный вздох из прошлого, шепот давно забытых воспоминаний. Она не обрушивается, а осторожно струится по воздуху, зовя погрузиться в мир. Парни приглашают девушек, и они уже сливаются в одно целое, кружась в вальсе, будто некая древняя магия поглотила их всех. Подол платьев, расшитый блестками и украшенный рюшами, красиво развивается в движении, создавая невероятно сказочную картину бала. А я беру с ближайшего стола бокал с каким-то сладким, приторным безалкогольным напитком, делая глоток.

Ко мне, как будто по сигналу, подходит моя партнерша. Она робко касается моей руки, привлекая внимание, и тихо зовет на танец. Какой стыд, подумалось мне с досадой, чтобы парня звала девушка… Но дело не в том, что я лишен правил интеллигентности или не знаю этикета, а в том, что не имею никакого желания светиться, привлекать к себе взгляды, становиться частью этой яркой толпы. Я сухо отказываю, ловя в ее взгляде несомненное, пусть и мимолетное, разочарование. Но она, к моему удивлению, не уходит, наоборот, остается рядом, молча поднимая свой бокал.