И вправду, человеческой наглости нет предела. Как говорится: «наглость — лучшая компенсация отсутствия ума» — специально для таких, как Сампо. Он небрежно закинул свою граблю мне на плечо, вторгаясь в личное пространство. Чужая тяжесть, тепло, а главное — запах. От него пахло чем-то приторно-сладким, вроде дешевых карамелек или слишком насыщенного цветочного одеколона. Неужели он и парфюм нанес для пущей правдоподобности своего дурацкого образа? Но, помимо этой раздражающей искусственности, сквозь нее пробивался и его собственный, едва уловимый, но отчетливый природный аромат — какая-то странная свежесть, которую я невольно отмечал, и это почему-то раздражало еще сильнее.

Первая реакция на его неожиданное предложение была инстинктивной: брови, сведенные к переносице, и глухое, невысказанное «нет». Вторая — мучительное осмысление, перебирающее в голове все "за" и "против", все потенциальные выгоды и издержки. Третья — рот уже приоткрылся, чтобы с неохотой выразить согласие, однако…

Словно по сигналу, опять эти неугомонные кошка с подругой. Ее хищное мурлыканье стало слышно за миг до того, как они приблизились, улыбаясь единодушно-коварно, предвкушая зрелище.

— Отвратительно, — тихо, сквозь стиснутые зубы прошипел я, ощущая, как позорно мы выглядим со стороны. Мне захотелось просто провалиться сквозь землю.

Повернув голову к самому уху Сампо, я произнес настолько тихо, что мог услышать только он, чувствуя, как его волосы щекочут мою щеку:

— Запомни это: теперь ты должен будешь мне сливочное пиво вдвойне, в другой раз.

И, резко стряхнув его руку с себя, я решительно шагнул вперед, оставляя его стоять на месте и игнорируя эту странную компанию.

— Я ухожу.

Кажется, всевозможные боги — если они хоть когда-то слушают — наконец-то приняли во внимания мои молитвы. Или, по крайней мере, им стало меня жаль. Никто не пошел за мной следом, хотя я чувствовал их взгляды, тяжелые, почти осязаемые, прожигающие дыры в моей спине, пока я уходил.

Я был измотан до последней жилы, а голова гудит от пережитого. Хватит. Достаточно. Никакая, слышите, никакая безумная авантюра больше не затянет меня в свои сети. Этот день, этот бесконечный калейдоскоп хаоса был одним из самых насыщенных. И я искренне, до зубовного скрежета, надеялся, что он станет последним подобным в моей жизни.

В свою комнату, к моему глубочайшему сожалению, идти было непозволительной роскошью. Там, вне всякого сомнения, уже притаился этот. Поэтому я свернул в библиотеку. Это место, как правило, служило неплохим убежищем: достаточно тихое, пропитанное запахом старой бумаги и пыли, и, к счастью, почти всегда немноголюдное. Не глядя, машинально выдернул с полки какую-то тяжелую, забытую книгу. Словно подкошенный, опустился на ближайший стул. Раскрыл том на случайной странице — не для чтения. Уронил локти на стол, спрятал лицо в руках и позволил себе просто... отключиться. Не уснуть, нет, скорее провалиться в краткое, благословенное забытье, чтобы хоть на миг перестать чувствовать, думать, существовать.

Утром я отмахнулся от смутного ощущения, что что-то не так, списав его на обычную послебоевую усталость и обрывки сновидений. Но пока занимался своими, на взгляд многих, скучными и монотонными — раскладывал записи, сверял руны, погружался в пыльные манускрипты — странная деталь медленно, но верно начала просачиваться сквозь туман сознания. Вчера я точно отключился в библиотеке.

И в этом крылось нечто действительно необычное. Мой сон, как правило, обрывистый и поверхностный. Я почти никогда не сплю крепко. А в этот раз я провалился в бездонную темноту, не помня ничего, до самого утра. И очнулся я, разумеется, на своей кровати, аккуратно укрытый одеялом. Первой мыслью было: «Видимо, в сонном бреду проснулся, дошел до комнаты и рухнул».

Однако, что мгновенно развеяло эту теорию и заставило внутренне сжаться от неприятного предчувствия — так это небрежно лежащая на прикроватной тумбе книга. Та самая книга, что я взял вчера. И рядом с ней — мои сложенные очки. Я же, помнится, схватил совершенно случайный, тяжелый том с полки, даже не глядя на название, и открыл его наугад, чтобы просто создать видимость занятия. Откуда взялась закладка? Может, книга уже была с закладкой, а я не заметил, поглощенный усталостью? Или...

Мысль о том, что кто-то был рядом, кто-то видел меня спящим, кто-то перенес меня сюда и даже позаботился о моих вещах, вызвала не только замешательство, но и легкую волну паники. Непростительно. Я совершенно потерял бдительность из-за вчерашнего дня. Расслабился, щелкал клювом, как неопытный птенец. Нужно срочно возвращаться в форму.

К слову, сегодня я продолжил углубляться в мир рунической магии, пытаясь отвлечься и снова сосредоточиться на чем-то, что требовало полного внимания. А после, чувствуя, что мозги начинают кипеть, отправился проветриться во двор — а это место чаще всего представляет собой шумное скопление разных людей. Я без особого интереса наблюдал за этим пестрым муравейником: ребята обсуждали последний матч по квиддичу, кто-то с энтузиазмом сплетничал о парнях или новых интригах. Их мир казался таким далеким от моего. Благо, ни на одних знакомых не наткнулся, что стало небольшим облегчением. Я просто притаился на дальней скамейке, сливаясь с фоном, и, словно по наитию, открыл ту самую книгу.

Разбудила меня сухость во рту, словно я всю ночь бродил по пустыне. Жадно осушил стакан воды, но облегчение пришло лишь к горлу; сон, подобном ускользающему призраку, уже растворился без следа, так что ложиться обратно не имело смысла. Закончив с обжигающим душем и привычными утренними процедурами, я шагнул обратно в полумрак комнаты, с полотенцем, небрежно перекинутым через шею, и медленно вытирая влажные, еще холодные волосы.

Взгляд, сам того не желая, зацепился за Сампо. Он спал, безмятежно сопя в каком-то акробатическом кренделе на своей кровати: одна нога свисала, другая подтянута к подбородку. Немыслимое, странное, отвратительное желание возникло в моей голове. Это было нечто большее, чем просто любопытство, нечто, что выходило за рамки обычного интереса и заставляло внутри неприятно сжаться. Какое-то мрачное, почти инстинктивное притяжение, которое я тут же постарался подавить.

Капли с моих волос ритмично бились об пол, отмеряя каждый осторожный шаг. Приближаясь, я вгляделся в него.

Не знаю, что происходит и отчет себе дать в этом я совершенно не могу, но мне действительно захотелось взглянуть на его лицо, изучить еще раз. Брови, обычно вечно взметнувшиеся в ироничном удивлении или азартном предвкушении, сейчас были расслаблены, покоясь в своем изначальном, спокойном положении. Привычной, ехидной или самоуверенной улыбки не было и в помине, и без нее лицо Сампо выглядело совершенно иначе — то ли значительно старше, то ли удивительно серьезнее, лишенное всей той мишуры и манерности.

На какой-то миг, совсем короткий, в голове промелькнула странная, почти опасная мысль: «Если бы у него был другой характер, более спокойный, предсказуемый… смогли бы мы тогда ладить?»

Резкое, холодное «нет» пронзило мозг, отсекая эту абсурдную фантазию.

Ведь тогда, без этого фейерверка едкой иронии и безудержной энергии, он бы просто… растворился. Слился бы с толпой, стал бы очередным фоном, не вызывающим у меня ничего, кроме безразличия. А это, как ни парадоксально, было бы хуже. А так… его часто опасные, всегда непредсказуемые действия постоянно выводят меня из равновесия, раздражают, заставляют быть начеку. И как бы я ни хотел стереть его из памяти, ни вычеркнуть, ни забыть, этот фантом, эта заноза прочно отпечаталась там, где меньше всего хотелось бы.

Мне всем существом претят подобные шумные мероприятия, как Святочный бал. Искрящиеся гирлянды, навязчивая музыка, сутолока нарядных тел — все это вызывает лишь глухое раздражение. Но появиться на нем придется — очередная неотвратимая повинность, от которой уже заранее болит голова.

Ладно, с костюмом возиться не пришлось — родители, как всегда, похлопотали, прислав мне какой-то чрезмерно вычурный и, несомненно, баснословно дорогой наряд из тяжелого бархата и атласа. Мое лицо — это лицо Хиггинсов, и оно должно быть безупречным. К ткани, душившей горло высоким воротником, прилагалась записка, написанная изящным, каллиграфическим почерком моего отца на плотной гербовой бумаге:

«Блейд, не забывай о репутации. Мы наблюдаем за тобой.»

Ледяная хватка контроля, незримая нить, которой меня держит семья, вызывает дрожь по коже. Ненавижу.

Костюм я пока что с брезгливостью затолкал в дальний угол шкафа, а сам вышел из комнаты, чтобы найти себе пару на бал… Потому что без спутницы меня автоматически причислят к отбросам, с которыми никто не хочет водиться.

К моему легкому удивлению, девушки сами подходили ко мне в общих гостиных и коридорах. Некоторые робко, другие с напускной смелостью, бросая украдкой взгляды. Видимо, они считали, что в моей отстраненности, в вечной маске равнодушия, есть некая романтическая загадочность. Какая же это чушь. Я просто не выношу пустых разговоров и напускного веселья. В любом случае, хотя бы был выбор между тремя претендентками. Одна слишком болтлива, вторая — слишком напориста. Я согласился пойти с темноволосой девушкой, чуть ниже меня ростом, с гладко причесанными волосами и, кажется, с более или менее спокойным, почти незаметным нравом.

Мы вошли вместе с ней, имя которой, признаться, я так и не удосужился запомнить. Впрочем, это и не требовалось. Стоило переступить порог огромного, залитого искусственным светом зала, как я тут же резко отпускаю ее руку и ускользаю, подобно змее, куда-то в спасительную тень ниши между колоннами.

Отсюда, из полумрака, я наблюдал за этим клоповником. Вот компания исключительно парней, сбившись в кучу, что-то яростно обсуждают, их лица искажены страстями, будто решается судьба мира. Вот девушки, чьи лица покрываются естественным румянцем от смущения или восторга рядом со своими спутниками, пытаясь казаться заинтересованными. Вот те, кого принято считать «ботаниками», сидят где-то вдали, прижимаясь к стенам, словно призраки, не рискующие выйти на свет. А вот Сампо уже налетел на праздничный стол. На последнее я презрительно закатываю глаза и мгновенно отвожу взгляд. Пересекаться с ним сейчас — последнее, чего мне хочется.

Шумный гам праздного трепа, смех и чоканье бокалов прекращаются, стоит только из угла зала политься мелодии. Мягкого, почти призрачного вступления скрипок и флейт, словно нежный вздох из прошлого, шепот давно забытых воспоминаний. Она не обрушивается, а осторожно струится по воздуху, зовя погрузиться в мир. Парни приглашают девушек, и они уже сливаются в одно целое, кружась в вальсе, будто некая древняя магия поглотила их всех. Подол платьев, расшитый блестками и украшенный рюшами, красиво развивается в движении, создавая невероятно сказочную картину бала. А я беру с ближайшего стола бокал с каким-то сладким, приторным безалкогольным напитком, делая глоток.

Ко мне, как будто по сигналу, подходит моя партнерша. Она робко касается моей руки, привлекая внимание, и тихо зовет на танец. Какой стыд, подумалось мне с досадой, чтобы парня звала девушка… Но дело не в том, что я лишен правил интеллигентности или не знаю этикета, а в том, что не имею никакого желания светиться, привлекать к себе взгляды, становиться частью этой яркой толпы. Я сухо отказываю, ловя в ее взгляде несомненное, пусть и мимолетное, разочарование. Но она, к моему удивлению, не уходит, наоборот, остается рядом, молча поднимая свой бокал.

Словил в толпе знакомую мужскую фигуру. Сампо. Везде он… Танцует с какой-то девушкой, держа на лице такую улыбку, которую я никогда не видел. Даже не отводит взгляд от нее, поддерживая зрительный контакт. Не пытается залезть в чужие карманы, выпустить очередную шутку или совершить что-то безумное. Казалось, что ее присутствие смогло угомонить его энергичную натуру?

Сердце, казалось, не просто пропустило удар, а провалилось куда-то глубоко в грудную клетку, оставляя после себя ноющую, пустую полость. Это была не просто улыбка — это была другая улыбка. Не его обычный хитрый оскал, не маска любезного пройдохи, не натянутая гримаса для очередного обмана. Эта улыбка была... настоящей. И от осознания, что она предназначена не мне, что я никогда ее не видел, стало невыносимо больно.

Мой взгляд, словно пригвожденный, цеплялся за их фигуры. За его руку, что легко и уверенно покоилась на ее талии. За ее ладонь, что нежно сжимала его плечо. Каждое движение, каждый взгляд, каждое невысказанное обещание между ними было острым лезвием, царапающим сознание. Эта девушка, чье лицо я даже толком не мог рассмотреть в мелькающем свете, стала объектом всепоглощающей, жгучей ненависти. Мои руки сжались в кулаки, ногти впивались в ладони, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что разгоралось внутри.

Грязные руки...

Как она смеет касаться его? Как он смеет позволять ей? Это было искажением всего, что я знал о Сампо. Его хаос, его безумие, его беспринципность — все это было его частью, моей частью, его привычным обликом. А теперь энергия была угомонена, направлена на нее. Будто он стал другим человеком, специально для нее.

Эта темноволосая волшебница, пытающаяся привлечь внимание, почувствовала исходящую от меня волну агрессии. Ее улыбка сползла, глаза округлились, и она отступила, словно испуганная лань. Пусть. Мне было плевать на весь этот бал, на всех этих людей, на все эти пустые приличия. Бокал в моей руке дрогнул, и тонкое стекло ножки с жалобным звоном треснуло. Я резко поставил его на ближайший столик, чувствуя, как злость, прежде холодная, теперь начинает обжигать изнутри.

Коридор встретил меня могильным холодом, но он был желанным убежищем от удушающей фальши зала. Яркий свет танцпола сменился полумраком, гул музыки — тишиной, нарушаемой лишь мошами шагов. Пиджак полетел на подоконник с шуршанием. Следом за ним, словно змея, удавившая мою шею, сорвался галстук. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, но воздух казался слишком разреженным, а легкие — слишком сжатыми.

Опершись руками о стену, я откинул голову назад, закрывая глаза. Передо мной все еще стояла та картина: Сампо, улыбающийся ей той улыбкой, которую я никогда не видел.

Почему он с ней такой?

Кажется я схожу с ума.

Не хотел его видеть. Ни его непринужденной походки, ни его лукавой улыбки, ни тем более — этих глаз, в которых еще минуту назад я видел нечто, предназначенное другой. Не хотел слышать его голос, который сейчас наверняка прозвучит беззаботно.

Я жмурюсь так сильно, что перед глазами пляшут разноцветные пятна, судорожно цепляясь за абсурдную надежду, что этот Сампо — всего лишь плод моего больного воображения. Что я просто схожу с ума от увиденного. Но нет. Шаги, легкие и знакомые до боли, замирают совсем рядом. Воздух наполняется его запахом.

Я медленно, словно нехотя, приоткрываю глаза. И он действительно здесь. Я окидываю его пронзительным взглядом сверху вниз, задерживаясь на расстегнутой пуговице рубашки, на слегка растрепанных волосах — следы чужих прикосновений?

Отстраняюсь от холодной стены, чья прохлада уже не приносила утешения, и встаю напротив него, сложив руки на груди. Я чувствую себя настолько уязвимым, настолько обнаженным, что хочется кричать. И в то же время, как жалкий проситель, я жду. Чего? Оправданий? Объяснений? Что он отвергнет ее, скажет, что это все не то, не всерьез? Проклятие, как же я жалок.

— Жарко?

Последняя, абсурдная и нелепая надежда, что, возможно, он вышел сюда, потому что искал меня, потому что заметил, что я исчез, с треском разлетелась вдребезги. Он просто прошел мимо, направляясь, наверное, в уборную, и наткнулся на меня. Я чувствую себя неопытным юнцом, нелепым влюб… нет, просто глупым парнем, который принял случайность за судьбу.

Я отворачиваюсь, избегая его взгляда, и отчеканиваю, стараясь придать голосу максимально равнодушное, даже презрительное звучание:

— Скорее противно наблюдать за толпами.

Опустив руки, я резко подхожу ближе к подоконнику, чтобы забрать свои вещи. Мои пальцы сжимают холодный шелк галстука, затем жесткую ткань пиджака, который я набрасываю на руку, не потрудившись надеть. Вся моя поза кричит о желании уйти.

И все же, не могу удержаться от последнего укола, брошенного ему через плечо, полным яда и желчи.

— Возвращайся к своей девице, Сампо. А то, не ровен час, помрет от скуки.