Пока я корячусь над его шеей, мучаясь от навязчивого желания взять и сделать больше, ощущая под пальцами пульсацию сонной артерии, другая рука тянется к его волосам, хаотично взъерошивая в разные стороны, будто пытаясь вырвать что-то из головы.

В этот самый момент стены коридора, некогда тихие, словно оберегающие наш секрет, начинают отражать гулкие стуки чужих каблуков и обрывки голосов. « — Жарко невыносимо!» — раздается откуда-то. Зрачки расширяются, захваченные этим неожиданным звуковым вторжением. Я немедленно отстраняюсь, словно меня что-то ошпарило, резко отдергивая руки.

Смотрю вопросительным взглядом на Сампо. Делаю еще несколько шагов назад, полностью выходя из его личного пространства.

Голова начинает гудеть, нарастающий звон заглушает все вокруг. Хватаюсь за нее, стискивая виски, молчу. Между нами виснет тягучая, давящая тишина, прерывающаяся приближающимися, все более четкими шагами. Надо что-то сказать, придумать оправдание или объяснение, но слов совсем не находится, мысли разбегаются, как испуганные мыши. Я забираю свои вещи, спешно комкая их в руках, и также резко, торопливым шагом собираюсь уходить.

Но как только осознаю, что оставлю его здесь одного, и он вернется обратно к той девице, которая явно ждет, разум вновь наполняется едким, обжигающим негативом. Нет. Просто нет.

В итоге я резко хватаю его за запястье, и веду за собой, почти волоча, пока нас не заметили чужие глаза, пока любопытные взгляды не успели зафиксировать нас.

— Пойдём в комнату.

Зайдя в комнату, я небрежно бросаю куда-то на стол пиджак, почти не глядя, куда он падает. Пальцы сами собой расстегивают первые пуговицы моей рубашки — воротник сдавил горло так сильно, что дышать стало труднее. Зарываюсь руками в волосы, крепко сжимая их у корней, оттягивая назад, словно пытаясь вырвать из головы все те мысли, что роились там. За спиной чувствую его присутствие.

И что мне ему сказать? Как объяснить эту вспышку? Куда себя деть? Хочется под землю провалиться, раствориться, исчезнуть, лишь бы не смотреть на него и не видеть его, возможно, осуждающего взгляда.

Все еще не до конца осознаю свои действия. Отпускаю руки, позволяя им беспомощно упасть вдоль тела. Дергаю плечами, как от внутренней судороги, когда раздается его голос. Оборачиваюсь.

— Да… Я тоже не знал.

Не знал что? Что могу поцеловать парня, не испытывая отвращения, а лишь... желание? Что могу вести себя настолько иррационально, теряя всякий контроль над собой? Мысли мечутся, сталкиваясь друг с другом, не давая покоя.

Сажусь на край кровати, погружаясь в мягкий матрас, намеренно избегая его взгляда, уставившись в стену напротив, которая почему-то кажется очень интересной. Но слова сами льются дальше, неконтролируемо, как будто кто-то другой говорит за меня:

— Давай просто уснем.

Отвратительно. Гнусно. Потеря самообладания, любой провал в контроле над собой, над своими эмоциями, всегда приводит к худшему. Именно так меня учили, или, скорее, вбивали это в голову, в моей семье. В особенности, мой отец.

До сих пор я чувствую холод тех слов, брошенных мне словно плевок, как ледяная вода на раскаленные угли, когда я, еще совсем ребенок, едва ли держал в руках долгожданное письмо из Хогвартса. Его взгляд, всегда оценивающий и отстраненный, скользнул по мне, не задерживаясь на радости в моих глазах.

« — Теперь на тебе висит ответственность за нашу репутацию, Блейд. Надеюсь, ты понимаешь это. Никаких ошибок. Никаких проявлений слабости.»

Он всегда преподавал для мне свои, особые уроки. Уроки, которые выходили далеко за грань человеческого понимания и обычной педагогики. Я помню, как однажды он подарил мне щенка — маленького, пушистого комочка белого меха с бездонными, доверчивыми глазами. Для одинокого меня, которому было строжайше запрещено заводить друзей, этот щенок стал целым миром, единственным живым существом, которому я мог излить свою детскую привязанность и нежность. Он был моим настоящим другом.

Спустя всего месяц отец забрал его. Просто взял и унес, произнеся при этом холодным тоном, что щенок «погибнет, если останется со мной». Я рыдал, словно младенец, день и ночь, пока не иссякли все слезы, а глаза не опухли до состояния щелочек. Это была первая, невыносимая боль потери, которая пронзила меня до самого сердца.

Через две недели он вновь подарил мне щенка. На этот раз черного, такого же пушистого, такого же игривого. И я, наивный, глупый ребенок, опять засиял. Мое сердце, едва затянувшееся, снова раскрылось.

Потом отец опять забрал его. Опять подарил. Опять забрал. Подарил, забрал, подарил, забрал — безжалостный цикл продолжался в течение всего года, превращаясь в изощренную пытку. Каждая новая потеря была уже не такой острой, но накапливала в душе тяжесть, слой за слоем. Ожидание неизбежного отъема становилось пыткой похуже самой потери. Пока в один момент, когда отец вновь вручил мне теплого, живого зверька, я просто окинул его равнодушным взглядом. Внутри была пустота. Ни радости, ни предвкушения боли. Просто... ничего.

И тогда, в тот день, он впервые пояснил свои действия, его голос звучал как приговор:

« — Привязанность — это слабость, Блейд. Я дарил их и забирал нескончаемое количество раз, чтобы ты осознал эту истину и перестал привязываться. Чтобы понял: все, что ты можешь потерять, не должно быть тебе дорого.»

Так и вышло. Его уроки усвоились глубоко, на уровне рефлексов. Болезненные, шрамами покрывшие мою детскую душу, но с тех пор я больше ни к чему подобного не испытывал. Не хотел, чтобы то, что я посмею заклеймить своим, вновь у меня забрали. Это был не столько страх самой потери, сколько парализующий страх очередной порции той оглушающей, всепоглощающей боли, которую я пережил в первый раз. Страх быть уязвимым. Страх снова рыдать до хрипоты, чувствуя себя беспомощным и ничтожным.

Наверно, теперь становится предельно ясно, почему я не завожу друзей. Почему держу всех на расстоянии вытянутой руки, возводя стены из отстраненности и цинизма. Зачем рисковать, если итог предрешен?

Именно поэтому я, словно ошпаренный, вылетел из комнаты, как только то чудовище на соседней кровати, небрежно перевернулось на бок, издавая какой-то сонный хмык. Его присутствие, его хаотичная энергия, его навязчивая склонность к взаимодействию — все это вдруг напомнило о той опасной, запретной привязанности, о которой я стараюсь не думать.

Я практически влетел в туалет, чувствуя, как пульсируют виски. Пытаясь физически отгородиться от нахлынувших воспоминаний, спрятал лицо в ладонях, прислонившись лбом к холодному кафелю. Мне нужно прочистить все мысли, вымести этот мусор из головы, вернуть ясность сознания. Только записи в дневник помогают мне вспомнить былое без искажений.

Зимние каникулы принесли с собой то странное, хрупкое оцепенение, которое я ценю больше всего. И дело даже не в отсутствии бесконечных лекций или домашних заданий. Просто замок, наконец-то сбросив с себя шумную, суетливую кожу из сотен голосов, стал по-настоящему уютным. В эти дни можно часами бродить по гулким коридорам, вдыхая запах старого камня и замерзшего воска, полностью растворяясь в одиночестве. Это должно было стать моим спасением, моим покоем.

Но покой — это роскошь, которую я сам у себя отобрал.

События последних дней, те самые, что произошли по моей прямой инициативе, все еще скребутся где-то под ребрами. Я упорно делаю вид, что ничего не изменилось. Но правда в том, что я то и дело ловлю на себе его тяжелый, нечитаемый взгляд. Или, что еще хуже, сам не замечаю, как начинаю смотреть ему в спину, когда он уходит.

Именно в этот момент — когда он отдаляется — меня накрывает особенно остро. Я смотрю на его плечи, на его удаляющийся силуэт и понимаю: он все равно уйдет. Рано или поздно, так или иначе. От этого осознания внутри все сжимается, до боли в пальцах, до желания кусать губы, но я заставляю себя стоять смирно. Это правильно.

Овощи, которые он оставил мне я так и не решился оставить у себя. Отнес их в столовую, отдал поварам. Там они принесут пользу. У меня же они бы просто завяли.

А сейчас сижу в библиотеке читая увлекательную книгу.

Тишина библиотеки, обычно надежная и плотная, начала давать трещину. Я не поднимал глаз от страницы, но кожей чувствовал приближение — приглушенные шаги и длинную, ломаную тень, медленно наползавшую на текст. Я знал, кто это, но до последнего цеплялся за слабую надежду: может быть, это просто случайный студент с другого факультета? Кто-то вежливый, кто-то чужой, кто-то, кому просто нужно узнать расписание или найти нужный стеллаж…

Но надежда рассыпалась, стоило гостю заговорить.

Сампо. Его голос ворвался в пространство без стука, без всяких прелюдий или элементарного «привет». Он накинулся на меня с вопросом, который прозвучал резко и слишком прямолинейно. Его полное отсутствие манер и привычка вторгаться в личное пространство всегда действовали мне на нервы, но сейчас это застало меня врасплох, выбивая воздух из легких.

Я не стал отвечать. Медленно, с едва слышным хлопком, я закрыл книгу. Это движение стало точкой в нашем несостоявшемся разговоре.

Я не удостоил его даже мимолетным взглядом. Просто перехватил книгу поудобнее и прошел мимо, обдав его холодом своего молчания.