Словил в толпе знакомую мужскую фигуру. Сампо. Везде он… Танцует с какой-то девушкой, держа на лице такую улыбку, которую я никогда не видел. Даже не отводит взгляд от нее, поддерживая зрительный контакт. Не пытается залезть в чужие карманы, выпустить очередную шутку или совершить что-то безумное. Казалось, что ее присутствие смогло угомонить его энергичную натуру?

Сердце, казалось, не просто пропустило удар, а провалилось куда-то глубоко в грудную клетку, оставляя после себя ноющую, пустую полость. Это была не просто улыбка — это была другая улыбка. Не его обычный хитрый оскал, не маска любезного пройдохи, не натянутая гримаса для очередного обмана. Эта улыбка была... настоящей. И от осознания, что она предназначена не мне, что я никогда ее не видел, стало невыносимо больно.

Мой взгляд, словно пригвожденный, цеплялся за их фигуры. За его руку, что легко и уверенно покоилась на ее талии. За ее ладонь, что нежно сжимала его плечо. Каждое движение, каждый взгляд, каждое невысказанное обещание между ними было острым лезвием, царапающим сознание. Эта девушка, чье лицо я даже толком не мог рассмотреть в мелькающем свете, стала объектом всепоглощающей, жгучей ненависти. Мои руки сжались в кулаки, ногти впивались в ладони, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что разгоралось внутри.

Грязные руки...

Как она смеет касаться его? Как он смеет позволять ей? Это было искажением всего, что я знал о Сампо. Его хаос, его безумие, его беспринципность — все это было его частью, моей частью, его привычным обликом. А теперь энергия была угомонена, направлена на нее. Будто он стал другим человеком, специально для нее.

Эта темноволосая волшебница, пытающаяся привлечь внимание, почувствовала исходящую от меня волну агрессии. Ее улыбка сползла, глаза округлились, и она отступила, словно испуганная лань. Пусть. Мне было плевать на весь этот бал, на всех этих людей, на все эти пустые приличия. Бокал в моей руке дрогнул, и тонкое стекло ножки с жалобным звоном треснуло. Я резко поставил его на ближайший столик, чувствуя, как злость, прежде холодная, теперь начинает обжигать изнутри.

Коридор встретил меня могильным холодом, но он был желанным убежищем от удушающей фальши зала. Яркий свет танцпола сменился полумраком, гул музыки — тишиной, нарушаемой лишь мошами шагов. Пиджак полетел на подоконник с шуршанием. Следом за ним, словно змея, удавившая мою шею, сорвался галстук. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, но воздух казался слишком разреженным, а легкие — слишком сжатыми.

Опершись руками о стену, я откинул голову назад, закрывая глаза. Передо мной все еще стояла та картина: Сампо, улыбающийся ей той улыбкой, которую я никогда не видел.

Почему он с ней такой?

Кажется я схожу с ума.

Не хотел его видеть. Ни его непринужденной походки, ни его лукавой улыбки, ни тем более — этих глаз, в которых еще минуту назад я видел нечто, предназначенное другой. Не хотел слышать его голос, который сейчас наверняка прозвучит беззаботно.

Я жмурюсь так сильно, что перед глазами пляшут разноцветные пятна, судорожно цепляясь за абсурдную надежду, что этот Сампо — всего лишь плод моего больного воображения. Что я просто схожу с ума от увиденного. Но нет. Шаги, легкие и знакомые до боли, замирают совсем рядом. Воздух наполняется его запахом.

Я медленно, словно нехотя, приоткрываю глаза. И он действительно здесь. Я окидываю его пронзительным взглядом сверху вниз, задерживаясь на расстегнутой пуговице рубашки, на слегка растрепанных волосах — следы чужих прикосновений?

Отстраняюсь от холодной стены, чья прохлада уже не приносила утешения, и встаю напротив него, сложив руки на груди. Я чувствую себя настолько уязвимым, настолько обнаженным, что хочется кричать. И в то же время, как жалкий проситель, я жду. Чего? Оправданий? Объяснений? Что он отвергнет ее, скажет, что это все не то, не всерьез? Проклятие, как же я жалок.

— Жарко?

Последняя, абсурдная и нелепая надежда, что, возможно, он вышел сюда, потому что искал меня, потому что заметил, что я исчез, с треском разлетелась вдребезги. Он просто прошел мимо, направляясь, наверное, в уборную, и наткнулся на меня. Я чувствую себя неопытным юнцом, нелепым влюб… нет, просто глупым парнем, который принял случайность за судьбу.

Я отворачиваюсь, избегая его взгляда, и отчеканиваю, стараясь придать голосу максимально равнодушное, даже презрительное звучание:

— Скорее противно наблюдать за толпами.

Опустив руки, я резко подхожу ближе к подоконнику, чтобы забрать свои вещи. Мои пальцы сжимают холодный шелк галстука, затем жесткую ткань пиджака, который я набрасываю на руку, не потрудившись надеть. Вся моя поза кричит о желании уйти.

И все же, не могу удержаться от последнего укола, брошенного ему через плечо, полным яда и желчи.

— Возвращайся к своей девице, Сампо. А то, не ровен час, помрет от скуки.

Мне больше всего на свете хотелось быстрее уйти. Я буквально чувствовал нутром, каждой обостренной до предела жилкой, что если задержусь здесь хотя бы на секунду дольше, то допущу ошибку — фатальную, непростительную. Мне нельзя… Нельзя было находиться рядом с ним дольше обычного, дольше того, безопасного минимума, к которому я привык. Все шесть лет все было нормально. Мы держались, вернее, я держал Сампо на дистанции, вовремя убегая от его навязчивой компании. В какой-то момент мне даже показалось, что он перестал пытаться привлечь мое внимание для дружбы, и тогда я ощутил странную, едкую радость, перемешанную с невыносимой горечью. Но хотя бы так, мне удавалось держать все под контролем.

Треск. Это был не только звон бокала, но и звук моей внутренней дамбы, давшей трещину. Я чувствовал, как медленно, с едва слышным стоном, ломаются все те барьеры, что я выстраивал годами. Он положил руку мне на плечо. Прикосновение было легким, но от него по всему телу пробежала электрическая судорога. Его пальцы мягко, но настойчиво развернули меня к себе, заставляя встретиться взглядом. И… На моем лице тогда был весь возможный спектр эмоций, который мне не удалось сдержать.

Он взял мою руку, пальцы сомкнулись вокруг моих. Другую руку он плавно переместил на мою талию, притягивая ближе, стирая все последние остатки моего личного пространства. Я сразу почувствовал, как жаркий румянец заливает шею, ползет вверх, опаляя уши. Он легко, почти невесомо, повел меня в танце. Я, как под гипнозом, не находил в себе сил даже взглянуть на него в ответ, лишь упрямо вглядывался в его грудь.

Как только он заговорил, словно по щелчку, мои глаза наконец-то встретились с его. Я нахмурился, пытаясь не выдать собственного удивления, которое так и норовило вырваться наружу. Но… Я не отступал. Не предпринимал ничего, чтобы прервать этот дурацкий танец. Не сопротивлялся, даже когда его хватка на талии чуть усилилась, а пальцы на руке сжались. Просто позволил ему унести меня в этом вальсе, кружа по коридору, где не было ни души, кроме нас двоих.

Я молчал, пока музыка из бального зала не стихла окончательно, пока последние аккорды не растворились в тишине. Молчал, пока его тепло, проникающее сквозь тонкую ткань рубашки, не пропало, когда он наконец отстранился. Танец закончился. Он сделал шаг назад, его глаза изучали мое лицо, и я видел во взгляде немое ожидание — ожидал, что я ударю, как это обычно бывало.

Но во мне проснулись незнакомые, чуждые сентименты. Что-то гораздо более сложное, чем просто гнев или обида. Это было какая-то первобытная жажда. Я вздохнул, не понимая, что именно двигает мной и чему я сейчас положу конец —
нашей дистанции, или же всему, что я знал о себе.

Резко, без предупреждения, я хватаю его за обе щеки. Мои пальцы впиваются в кожу, чувствуя жар под ней. Притягиваю Сампо к себе, почти рывком, и также яростно соприкасаю наши губы. Без углублений. Просто ощущаю его теплые, полные губы своими, словно пытаясь запечатлеть этот момент — запретный вкус.

Безумие.

Я был готов к тому, что меня оттолкнут с отвращением, что послышится оскорбление, что он просто развернется и уйдет, оставив меня наедине с моей стыдной ошибкой. Но никак не к тому, что он поймает мое запястье, которое все еще сжимало его щеку, и углубит это неловкое касание губ. Ладонь Сампо легла на мою, крепкая, теплая. И тогда я понял: он отвечает. Он не сопротивляется.

Эта мысль, словно искра, пробежала по моим венам, зажигая давно дремлющие чувства. Я тоже не стал больше робеть. Прильнул сильнее, всем телом, чувствуя его тепло сквозь ткань. Мои губы стали требовательнее, и я, словно одержимый, запустил между делом язык, слегка приоткрывая рот. В этот момент раскрыл глаза, внимательнее, почти хищно, смотря в его.

Казалось, мы оба не даем себе отчета в том, что делаем. Все это выглядело, как то, что мы лишились разума, погрузившись в какой-то лихорадочный, запретный транс. Без понятия, что делать, мой мозг не поспевал за сердцем, которое выбивало сумасшедший ритм в груди.

Сердце… Да, видимо, это безумное, всепоглощающее желание исходило именно из этого органа. Оно кричало, оно требовало, оно заглушало все доводы разума, все шестилетние правила, все осторожности.

Сейчас меньше всего хотелось думать, и больше всего — растянуть этот миг. С последствиями буду разбираться позже. Завтра. Когда-нибудь. А пока…

Еще немного, пожалуйста.

Уже увереннее, с нарастающей решимостью, я продолжил поцелуй, напирая на Сампо своими шагами, пока его спина не уперлась в стену коридора. Он не сопротивлялся, лишь податливо отступал, отвечая на поцелуй с такой же первобытной страстью. Я разрываю губы лишь тогда, когда понимаю, что нам обоим требуется немного воздуха.

Поднимаю на него затуманенный взгляд, его глаза тоже полуприкрыты, зрачки расширены. Моя рука, что только что сжимала его щеку, скользит вниз к шее. Пальцы нащупывают пуговицы рубашки — первую, вторую — и ловко расстегивают их, открывая вид на ключицы, на яремную ямку. Необдуманные действия, но я хочу… Хочу показать. Хочу оставить след. Хочу заявить. Хочу… чтобы он был мой. Нет! О чем я думаю?

Мои губы спускаются ниже, к его шее, оставляя горячую дорожку. Я слегка прикусываю нежную кожу, ощущая ее вкус, а затем целую, засасываю, чувствуя, как под моими губами проступает красноватый след.

Пока я корячусь над его шеей, мучаясь от навязчивого желания взять и сделать больше, ощущая под пальцами пульсацию сонной артерии, другая рука тянется к его волосам, хаотично взъерошивая в разные стороны, будто пытаясь вырвать что-то из головы.

В этот самый момент стены коридора, некогда тихие, словно оберегающие наш секрет, начинают отражать гулкие стуки чужих каблуков и обрывки голосов. « — Жарко невыносимо!» — раздается откуда-то. Зрачки расширяются, захваченные этим неожиданным звуковым вторжением. Я немедленно отстраняюсь, словно меня что-то ошпарило, резко отдергивая руки.

Смотрю вопросительным взглядом на Сампо. Делаю еще несколько шагов назад, полностью выходя из его личного пространства.

Голова начинает гудеть, нарастающий звон заглушает все вокруг. Хватаюсь за нее, стискивая виски, молчу. Между нами виснет тягучая, давящая тишина, прерывающаяся приближающимися, все более четкими шагами. Надо что-то сказать, придумать оправдание или объяснение, но слов совсем не находится, мысли разбегаются, как испуганные мыши. Я забираю свои вещи, спешно комкая их в руках, и также резко, торопливым шагом собираюсь уходить.

Но как только осознаю, что оставлю его здесь одного, и он вернется обратно к той девице, которая явно ждет, разум вновь наполняется едким, обжигающим негативом. Нет. Просто нет.

В итоге я резко хватаю его за запястье, и веду за собой, почти волоча, пока нас не заметили чужие глаза, пока любопытные взгляды не успели зафиксировать нас.

— Пойдём в комнату.

Зайдя в комнату, я небрежно бросаю куда-то на стол пиджак, почти не глядя, куда он падает. Пальцы сами собой расстегивают первые пуговицы моей рубашки — воротник сдавил горло так сильно, что дышать стало труднее. Зарываюсь руками в волосы, крепко сжимая их у корней, оттягивая назад, словно пытаясь вырвать из головы все те мысли, что роились там. За спиной чувствую его присутствие.

И что мне ему сказать? Как объяснить эту вспышку? Куда себя деть? Хочется под землю провалиться, раствориться, исчезнуть, лишь бы не смотреть на него и не видеть его, возможно, осуждающего взгляда.

Все еще не до конца осознаю свои действия. Отпускаю руки, позволяя им беспомощно упасть вдоль тела. Дергаю плечами, как от внутренней судороги, когда раздается его голос. Оборачиваюсь.

— Да… Я тоже не знал.

Не знал что? Что могу поцеловать парня, не испытывая отвращения, а лишь... желание? Что могу вести себя настолько иррационально, теряя всякий контроль над собой? Мысли мечутся, сталкиваясь друг с другом, не давая покоя.

Сажусь на край кровати, погружаясь в мягкий матрас, намеренно избегая его взгляда, уставившись в стену напротив, которая почему-то кажется очень интересной. Но слова сами льются дальше, неконтролируемо, как будто кто-то другой говорит за меня:

— Давай просто уснем.

Отвратительно. Гнусно. Потеря самообладания, любой провал в контроле над собой, над своими эмоциями, всегда приводит к худшему. Именно так меня учили, или, скорее, вбивали это в голову, в моей семье. В особенности, мой отец.

До сих пор я чувствую холод тех слов, брошенных мне словно плевок, как ледяная вода на раскаленные угли, когда я, еще совсем ребенок, едва ли держал в руках долгожданное письмо из Хогвартса. Его взгляд, всегда оценивающий и отстраненный, скользнул по мне, не задерживаясь на радости в моих глазах.

« — Теперь на тебе висит ответственность за нашу репутацию, Блейд. Надеюсь, ты понимаешь это. Никаких ошибок. Никаких проявлений слабости.»

Он всегда преподавал для мне свои, особые уроки. Уроки, которые выходили далеко за грань человеческого понимания и обычной педагогики. Я помню, как однажды он подарил мне щенка — маленького, пушистого комочка белого меха с бездонными, доверчивыми глазами. Для одинокого меня, которому было строжайше запрещено заводить друзей, этот щенок стал целым миром, единственным живым существом, которому я мог излить свою детскую привязанность и нежность. Он был моим настоящим другом.

Спустя всего месяц отец забрал его. Просто взял и унес, произнеся при этом холодным тоном, что щенок «погибнет, если останется со мной». Я рыдал, словно младенец, день и ночь, пока не иссякли все слезы, а глаза не опухли до состояния щелочек. Это была первая, невыносимая боль потери, которая пронзила меня до самого сердца.

Через две недели он вновь подарил мне щенка. На этот раз черного, такого же пушистого, такого же игривого. И я, наивный, глупый ребенок, опять засиял. Мое сердце, едва затянувшееся, снова раскрылось.

Потом отец опять забрал его. Опять подарил. Опять забрал. Подарил, забрал, подарил, забрал — безжалостный цикл продолжался в течение всего года, превращаясь в изощренную пытку. Каждая новая потеря была уже не такой острой, но накапливала в душе тяжесть, слой за слоем. Ожидание неизбежного отъема становилось пыткой похуже самой потери. Пока в один момент, когда отец вновь вручил мне теплого, живого зверька, я просто окинул его равнодушным взглядом. Внутри была пустота. Ни радости, ни предвкушения боли. Просто... ничего.

И тогда, в тот день, он впервые пояснил свои действия, его голос звучал как приговор:

« — Привязанность — это слабость, Блейд. Я дарил их и забирал нескончаемое количество раз, чтобы ты осознал эту истину и перестал привязываться. Чтобы понял: все, что ты можешь потерять, не должно быть тебе дорого.»

Так и вышло. Его уроки усвоились глубоко, на уровне рефлексов. Болезненные, шрамами покрывшие мою детскую душу, но с тех пор я больше ни к чему подобного не испытывал. Не хотел, чтобы то, что я посмею заклеймить своим, вновь у меня забрали. Это был не столько страх самой потери, сколько парализующий страх очередной порции той оглушающей, всепоглощающей боли, которую я пережил в первый раз. Страх быть уязвимым. Страх снова рыдать до хрипоты, чувствуя себя беспомощным и ничтожным.

Наверно, теперь становится предельно ясно, почему я не завожу друзей. Почему держу всех на расстоянии вытянутой руки, возводя стены из отстраненности и цинизма. Зачем рисковать, если итог предрешен?

Именно поэтому я, словно ошпаренный, вылетел из комнаты, как только то чудовище на соседней кровати, небрежно перевернулось на бок, издавая какой-то сонный хмык. Его присутствие, его хаотичная энергия, его навязчивая склонность к взаимодействию — все это вдруг напомнило о той опасной, запретной привязанности, о которой я стараюсь не думать.

Я практически влетел в туалет, чувствуя, как пульсируют виски. Пытаясь физически отгородиться от нахлынувших воспоминаний, спрятал лицо в ладонях, прислонившись лбом к холодному кафелю. Мне нужно прочистить все мысли, вымести этот мусор из головы, вернуть ясность сознания. Только записи в дневник помогают мне вспомнить былое без искажений.

Зимние каникулы принесли с собой то странное, хрупкое оцепенение, которое я ценю больше всего. И дело даже не в отсутствии бесконечных лекций или домашних заданий. Просто замок, наконец-то сбросив с себя шумную, суетливую кожу из сотен голосов, стал по-настоящему уютным. В эти дни можно часами бродить по гулким коридорам, вдыхая запах старого камня и замерзшего воска, полностью растворяясь в одиночестве. Это должно было стать моим спасением, моим покоем.

Но покой — это роскошь, которую я сам у себя отобрал.

События последних дней, те самые, что произошли по моей прямой инициативе, все еще скребутся где-то под ребрами. Я упорно делаю вид, что ничего не изменилось. Но правда в том, что я то и дело ловлю на себе его тяжелый, нечитаемый взгляд. Или, что еще хуже, сам не замечаю, как начинаю смотреть ему в спину, когда он уходит.

Именно в этот момент — когда он отдаляется — меня накрывает особенно остро. Я смотрю на его плечи, на его удаляющийся силуэт и понимаю: он все равно уйдет. Рано или поздно, так или иначе. От этого осознания внутри все сжимается, до боли в пальцах, до желания кусать губы, но я заставляю себя стоять смирно. Это правильно.

Овощи, которые он оставил мне я так и не решился оставить у себя. Отнес их в столовую, отдал поварам. Там они принесут пользу. У меня же они бы просто завяли.

А сейчас сижу в библиотеке читая увлекательную книгу.

Тишина библиотеки, обычно надежная и плотная, начала давать трещину. Я не поднимал глаз от страницы, но кожей чувствовал приближение — приглушенные шаги и длинную, ломаную тень, медленно наползавшую на текст. Я знал, кто это, но до последнего цеплялся за слабую надежду: может быть, это просто случайный студент с другого факультета? Кто-то вежливый, кто-то чужой, кто-то, кому просто нужно узнать расписание или найти нужный стеллаж…

Но надежда рассыпалась, стоило гостю заговорить.

Сампо. Его голос ворвался в пространство без стука, без всяких прелюдий или элементарного «привет». Он накинулся на меня с вопросом, который прозвучал резко и слишком прямолинейно. Его полное отсутствие манер и привычка вторгаться в личное пространство всегда действовали мне на нервы, но сейчас это застало меня врасплох, выбивая воздух из легких.

Я не стал отвечать. Медленно, с едва слышным хлопком, я закрыл книгу. Это движение стало точкой в нашем несостоявшемся разговоре.

Я не удостоил его даже мимолетным взглядом. Просто перехватил книгу поудобнее и прошел мимо, обдав его холодом своего молчания.