Вот что пишет о Маргарите Симонян Юлия Иоффе — писатель и журналист:

Она, пожалуй, самый яростно преданный посланник Владимира Путина — его валькирия пропаганды. В отличие от некоторых пожилых мужчин, тянущих линию Кремля, у Симонян никогда не было либеральной фазы, даже когда она была студенткой по обмену в США. Она всегда была путинисткой, и именно поэтому в 2005 году, в возрасте всего 25 лет, стала первым главным редактором телеканала Russia Today — ныне многоязычной глобальной медиасети под контролем Кремля, переименованной в RT.

С момента российского вторжения в Украину в 2014 году она выступает за аннексию украинских территорий. После полномасштабного вторжения в 2022-м она стала призывать к ещё более радикальным мерам — например, использовать российскую блокаду Чёрного моря, чтобы морить мир голодом и вынудить его капитулировать, а также взорвать ядерную бомбу в атмосфере над Сибирью, чтобы парализовать мировые системы связи.

Симонян показательно религиозна, а её последняя книга — роман, переосмысливающий Евангелие от Иоанна и представляющий, как на самом деле может наступить Апокалипсис. Её риторика не смягчилась. Запад, утверждает она, завидует России, особенно Британия — по её словам, «разложившаяся империя».

@CPBView

Продолжая список Financial Times, редакторы и журналисты FT предлагают любопытный выбор персон, которые формируют европейские (английские), американские и глобальные тренды.

Вот что Майкл Гоув, редактор The Spectator, пишет о Найджеле Фараджe:

Найджел Фарадж — бывший ученик элитной частной школы, ставший трибуной рабочего класса севера; высокооплачиваемый медиаведущий, презирающий «коррупцию мейнстрим-медиа»; профессиональный политик, превратившийся в символ презрения к нашему политическому истеблишменту. Он также является членом Палаты общин, которого букмекеры называют фаворитом на пост премьер-министра Великобритании после следующих выборов.

Ключ к привлекательности лидера партии Reform UK — его прямолинейный стиль, способность озвучивать гнев тех, кто чувствует себя забытым Вестминстером, и стойкость, закалённая семью предыдущими неудачными попытками стать депутатом. На партийной конференции лейбористов премьер-министр упоминал Фараджа чаще, чем любого члена правительства, и противодействие его возвышению — возможно, последняя нить, которая ещё связывает либеральную Англию. Он, может быть, никогда и не станет премьер-министром, но уже успел «сломать» одного (Терезу Мэй), «создать» другого (Бориса Джонсона) и преследовал и Риши Сунака, и сэра Кейра Стармера на протяжении всего их времени на Даунинг-стрит.

@CPBView

Вот как Берни Сандерс — сенатор США от Вермонта, представитель «радикального левого» крыла Демократической партии — описывает Зохрана Мамдани:

Зохран Мамдани формирует иной тип политики. Он не будет строить управление сверху вниз, финансируемое миллиардерами и управляемое консультантами. Напротив, Зохран будет бороться за трудящихся Нью-Йорка. Эта идея может пугать истеблишмент. Она, безусловно, вдохновила класс миллиардеров потратить десятки миллионов долларов, пытаясь купить выборы в пользу его оппонентов. Но именно поэтому более 100 000 волонтёров с энтузиазмом поддержали его кампанию, а более чем один миллион нью-йоркцев проголосовали за его избрание. Доступная аренда жилья, услуги по уходу за детьми и бесплатный общественный транспорт — это не радикальные идеи. Это те идеи, которые нам нужны, чтобы построить справедливое и гуманное будущее.

(Комментарий от CPBView: P.S. В случае Financial Times, на мой взгляд, фотографии тоже несут в себе важный месседж. Снимок Зохрана Мамдани, сделанный снизу вверх, напоминает фотографию в журнале Time, опубликованную в октябре 2025 года, где президента Трампа сняли в аналогичной манере — и которая ему тогда совсем не понравилась. Здесь мы видим фотографию Зохрана Мамдани, выполненную в том же стиле). (Скриншот добавлен в комментарии.)

@CPBView

Это то, что пишет Келлиэнн Конуэй — бывший старший советник президента США — о Сьюзи Уайлс, одной из ближайших соратниц Дональда Трампа и одной из невидимых сил, формировавших американскую политику в период его президентства. Материал посвящён самой влиятельной женщине (на фото в синем костюме) в команде Президента Трампа во время его второго срока — и написан самой известной женщиной его первого срока.

Сьюзи Уайлс — первая женщина в истории США, занявшая должность руководителя аппарата Белого дома. Она стала уже пятым человеком, занимавшим этот пост при президенте Дональде Трампе, и, безусловно, справилась с задачей лучше всех. Президент с восхищением называет Сьюзи «самой могущественной женщиной в мире» — титул, который она отвергает, но который весьма точно отражает уровень доверия, веры и уважения, которые он к ней испытывает. Она — неизменная нить, проходящая через бурное «десятилетие Трампа», поддерживавшая его в периоды потрясений и неопределённости, которые сломили бы многих других. Переход от предвыборной кампании к управлению государством — задача непростая, однако Сьюзи блестяще справилась с ней, продемонстрировав проницательность и уверенность, плавно переключившись с электоральной политики на государственную, — от колеблющихся штатов к главам государств.

Сьюзи — сочетание твёрдости и утончённости. Она помогает самому влиятельному лидеру мира решать проблемы, урегулировать конфликты и добиваться результатов, оставаясь при этом спокойной, собранной и надёжной. Как и её начальник, Сьюзи — созидатель. Она открыта разным взглядам, усиливает других и охотно делится заслугами. Будучи уверенным, но скромным лидером, она готова слушать и учиться. Сьюзи отлично различает, где новости, а где шум — настоящий дар в современной информационной среде. Её влияние очевидно, но именно её реальный вклад имеет наибольшее значение.

@CPBView

Вместе с Vesti.Az мы проанализировали, что представляет собой новая Стратегия национальной безопасности США. Полный текст размещён на Vesti.Az — там можно прочитать всё, а здесь я привожу лишь ту часть, которая касается того, как она может повлиять на Азербайджан.

"5) Как это стратегия будет влиять на Азербайджан? В частности в ней есть для нас определенные риски. Что вы можете о них сказать?

Для Азербайджана новая стратегия — палка о двух концах. В определённом смысле она сигнализирует возврат к логике «сфер влияния» в международных отношениях. Неявно признавая, что разные регионы окажутся под влиянием разных великих держав, и ослабляя коллективные механизмы безопасности, Вашингтон фактически даёт понять России, Ирану и Китаю, что многие нарушения международного права за пределами Западного полушария могут не вызвать жёсткой реакции США. Для малых и средних государств, таких как Азербайджан, Грузия и Армения, это опасно: это побуждает более крупных соседей «прощупывать» границы допустимого.

В то же время стратегия открывает серьёзные возможности в азербайджано-американских отношениях. Документ фактически демонтирует прежнюю градацию союзников США. На смену ей приходит более открытый, гибкий «клуб союзников», что создаёт дополнительные шансы для Азербайджана.

В стратегии говорится, что для того, чтобы «углублять партнёрства со странами, с которыми Америка уже имеет прочные отношения, мы должны расширять нашу сеть в регионе». В этом контексте Азербайджан в документе упоминается как минимум дважды — случай беспрецедентный: ни одна предыдущая стратегия национальной безопасности никогда не называла Азербайджан поимённо.

Для Азербайджана это также означает больше пространства для многовекторной политики. Давление на страны, балансирующие между Турцией, Россией, ЕС, Израилем и потенциально Китаем, ослабевает. Кроме того, в условиях, когда Вашингтон концентрируется на приоритетах полушария и экономической устойчивости, альтернативные транспортные и энергетические маршруты приобретают всё большее значение для Европы и части Азии, стремящихся снизить зависимость от России или нестабильных узлов. Азербайджан, являясь ключевым узлом как восточно-западных, так и северо-южных коридоров, может и дальше позиционировать себя как незаменимого партнёра."

@CPBView

Каналь ‘Новости Кавказа’: США представили новый документ по национальной безопасности, который резко ломает стратегию, действовавшую с 1945 года. Ахмед Алили анализирует, почему нынешняя доктрина США становится антикитайской, антилиберальной и переопределяет роль союзников — от Европы до Южного Кавказа. Обсуждаем новую «доктрину Монро для Европы», влияние Трампа, изменения в глобальной политике, снижение роли Ближнего Востока и возвышение Азербайджана и Грузии как потенциальных союзников первого уровня.
Особое внимание — технологическим гонкам (ИИ, биотехнологии, роботизация), борьбе США с Китаем и переоценке значимости Европы и России.

00:00 вступление новая доктрина национальной безопасности США почему это революция
02:06 США разрывают со стратегией 1945 года что меняется и зачем документ написан с нуля
06:12 стратегия не вечна как смена администраций переписывает безопасность Америки
12:24 антикитайская повестка США Европа под критикой почему либерализм объявлен угрозой
18:37 новая доктрина Монро для Европы США требуют меньше Китая и меньше российского газа
24:46 пересмотр союзников США шанс для Южного Кавказа и падение роли Восточной Европы
30:58 США уходят с Ближнего Востока ставка на Африку и Южный Кавказ Китай усиливается
38:59 США ищут новых союзников технологические войны роботизация и биотех
43:18 3D-принтеры и биотехнологии как США готовят автономную экономику будущего
50:06 политика важнее технологий почему СССР проиграл и что понял Евросоюз

https://youtu.be/BiZwGYeY7xQ

@CPBView

Премьер-министр Биньямин Нетаньяху собирается встретиться с премьер-министром Греции и президентом греческого Кипра.

Трое союзников изучают возможность создания совместных вооружённых сил быстрого реагирования в Восточном Средиземноморье.

Как и ожидалось в экспертных кругах, после войны с Ираном единственной силой, способной сформировать баланс против Израил в регионе, остаётся Турция.

Сближение Вашингтона и Анкары, особенно возможное восстановление участия Турции в программе F-35, по всей видимости, встревожило Тель-Авив. По сути, два самых близких союзника Азербайджана готовятся к длительному противостоянию друг с другом.

@CPBView

Недавнее письмо Министерства иностранных дел России по поводу прекращения разбирательства по делу о сбитии азербайджанского гражданского самолёта, если читать его между строк, передаёт вполне чёткий сигнал: «мы уже сделали для вас достаточно; не ожидайте большего; вы должны быть удовлетворены тем, что уже получили».

Как и ожидалось, встреча лидеров в Душанбе не стала завершением конфронтации между Россией и Азербайджаном. Скорее, тогда она лишь обозначила фазу контролируемой нормализации. Однако появление этого письма указывает на то, что напряжённость может вновь пойти по восходящей.

Существует несколько возможных траекторий новой эскалации. Один вариант — (1) Азербайджан действует самостоятельно и обращается в международные судебные инстанции. Другой — (2) скоординированный подход, при котором Азербайджан присоединяется к другим государствам с сопоставимыми претензиями для подачи исков против России на международном уровне. Здесь уместно вспомнить те звонки, которые президент Алиев получил в январе 2025 года, с предложениями оказать Азербайджану поддержку. В этом контексте не следует забывать и о прецеденте дела Малайзии, связанного со сбитым над Украиной рейсом MH-17.

Ещё один сценарий сочетает оба пути: (3) Азербайджан начинает действия как самостоятельный актор, а затем присоединяется к более широкому, объединённому фронту против России. На данном этапе все эти варианты остаются возможными.

Если Азербайджан решит добиваться разбирательства в международных судах, конфронтация перестанет быть исключительно политической — или, как Москва пыталась её обесценить, «кризисом эмоций» — и приобретёт правовой и международный характер. Такой шаг принципиально изменит саму природу спора, переведя его в плоскость, где медийные нарративы, давление и торг уступают место формальной ответственности и юридической подотчётности.

Присоединившись к другим государствам с аналогичными делами, Азербайджан может официально позиционировать себя как часть международной антироссийской коалиции. Это будет означать качественно новый этап в российско-азербайджанских отношениях, в рамках которого двусторонние трения встраиваются в более широкие многосторонние и институциональные механизмы.

Своим письмом Россия фактически предпочла подтолкнуть Азербайджан к юридическим действиям — сценарию, который Баку уже анонсировал. Судебные разбирательства, в отличие от политических споров, обладают долгой институциональной памятью. В этом смысле обращение к международно-правовому механизму не просто обострит конфронтацию — оно переопределит её, поместив российско-азербайджанские отношения в принципиально новую стратегическую и дипломатическую реальность.

Анализируя события внутренней повестки Азербайджана за последние несколько месяцев — включая аресты политических деятелей, имевших связи с Россией, — можно утверждать, что Баку последовательно ограничивает возможности внутреннего давления на себя со стороны Москвы и готовится к длительной конфронтации.

@CPBView

Фундаментальные изъяны в дизайне миротворческого процесса между Россией и Украиной

Через считанные недели исполнится год с того момента, как президент Трамп пообещал урегулировать российско-украинскую войну в течение одного дня. Не получилось. Прошёл год — и это повод поразмышлять о том, что пошло не так.

В самом начале было широко распространено ожидание, что у президента Трампа есть определённые преимущества и у него может получиться: (i) в отличие от президента Байдена, он сознательно выстроил неконфронтационную позицию по отношению к президенту Путину. В кругах российской элиты это сформировало восприятие президента Трампа как неидеологического противника — человека, с которым Кремль мог бы иметь дело; (ii) президент Трамп опирался на простой рычаг влияния: любая сторона, выступающая в роли спойлера, будет наказана тем, что Вашингтон поддержит противоположную сторону, тем самым вынуждая завершить конфликт. В классической реалполитической логике давление должно было привести к подчинению, а подчинение — к миру (однако этот рычаг давления он фактически утратил в тот момент, когда перестал предоставлять Украине вооружение бесплатно, перейдя к его продаже).

В настоящий момент проходит встреча на высшем уровне между президентами США и Украины. Её исход остаётся неясным. Возможно, будут сделаны символические жесты, направленные на то, чтобы не раздражать президента Трампа.

Однако независимо от тактических результатов, три фундаментальных изъяна в архитектуре мирного процесса последовательно мешали ему перерасти в жизнеспособную модель урегулирования.

Во-первых, это уже не эпоха холодной войны, когда Москва и Вашингтон могли договариваться между собой и навязывать принятые решения остальному миру. Современная международная система политически многополярна. Число внешних заинтересованных сторон — и потенциальных спойлеров — весьма велико. Европейский союз, сама Украина, а также ряд региональных и глобальных акторов обладают собственной субъектностью. Любое соглашение, игнорирующее этих игроков, структурно уязвимо и политически нежизнеспособно.

Во-вторых, процесс был выстроен как диалог между Вашингтоном и Москвой, а не между Москвой и Киевом. Это стало серьёзным просчётом команды переговорщиков (или медиаторов). Кремль не воспринимает конфликт как противостояние с Украиной; он видит его как конфликт с «коллективным Западом». В результате, когда Трамп пытается выступать посредником или свидетелем в переговорах между Киевом и Москвой, Россия вместо этого стремится к заключению «большой сделки» с Белым домом о будущем Украины. Говоря прямо, Кремль не видит Киев за столом переговоров — он видит Украину на столе переговоров. Именно поэтому команде президента Трампа не удалось организовать даже встречу представителей Украины и России — не говоря уже о встрече президентов Путина и Зеленского. Господин Виткофф с ними встречаются по отдельности.

В-третьих, существует глубокое несоответствие между бизнес-мышлением и политическим мышлением. Философия заключения сделок Трампа (The Art of Dealmaking) основана на экономической рациональности: независимо от личной неприязни, если рукопожатие приносит выгоду, сделка совершается. Политика же редко подчиняется столь линейной логике. Политические решения должны учитывать идентичность, историю, эмоции и нарративы — факторы, которые зачастую перевешивают рациональные расчёты выгод и издержек. Трамп ведёт переговоры не с прагматичным технократом, а с лидером, глубоко сформированным историческими обидами и цивилизационной мифологией. Это делает процесс не просто сложным, а по своей сути иррациональным.

В итоге проблема заключается не в отсутствии усилий или намерений, а в ошибочном дизайне самого процесса — в фундаментальных изъянах миротворческой архитектуры. Без устранения этих структурных проблем даже самое энергичное дипломатическое давление с высокой вероятностью будет буксовать — не потому, что мир невозможен, а потому, что его пытаются достичь в неверных рамках. Фундаментальные изъяны в дизайне миротворческого процесса создали крайне неблагоприятные условия.

@CPBView

Был ли Хантингтон прав, а Фукуяма — нет?

Существует известный рассказ о том, что Фрэнсис Фукуяма однажды дал своему научному наставнику в Гарварде Самюэлю Хантингтону прочитать черновики работ о «конце истории». Ознакомившись с ними, Хантингтон решил написать собственную работу — чтобы возразить тезисам Фукуямы. Независимо от того, соответствует ли эта история действительности, она точно отражает суть одного из самых влиятельных интеллектуальных споров постхолодновоенного периода.

В начале 1990-х годов книга Фукуямы «Конец истории» идеально совпала с политическим настроением того времени. Либеральная демократия казалась победившей. Советский Союз распался, рыночные экономики расширялись, а западные политические модели воспринимались не просто как доминирующие, но как неизбежные. Утверждение о том, что либеральные общества в конечном счёте возобладают над нелиберальными, было не только интеллектуально модным, но и политически успокаивающим.

На этом фоне «Столкновение цивилизаций» Хантингтона многим казалось пессимистичным, а порой даже реакционным. Его тезис о том, что будущие конфликты будут определяться не идеологией или экономикой, а цивилизационными и культурными линиями разлома, вступал в противоречие с оптимизмом десятилетия.

Однако после 11 сентября и в ходе последующей «войны с терроризмом» баланс интеллектуальных симпатий сместился. Военное участие США в Афганистане и Ираке, гуманитарные интервенции по всему Ближнему Востоку и рост политического ислама, казалось, подтверждали предупреждения Хантингтона. Всё чаще звучали утверждения, что Хантингтон «изначально был прав», особенно в части прогнозирования напряжённости между либеральными ценностями и некоторыми нелиберальными политическими культурами вне Запада.

Тем не менее такая интерпретация довольно быстро сталкивается с серьёзными эмпирическими проблемами.

Если бы цивилизационный детерминизм Хантингтона в целом соответствовал реальности, мы не наблюдали бы полномасштабной войны между Россией и Украиной — двумя государствами, укоренёнными в сходных исторических, религиозных и культурных традициях. Не было бы и устойчивого противостояния между Китаем и Тайванем, которые разделяют общую цивилизационную, языковую и культурную основу. Ещё более показательно, что концепция Хантингтона с трудом объясняет прагматичное межцивилизационное сотрудничество: стратегическое партнёрство Азербайджана с Израилем или сближение Ирана с Арменией во время карабахской войны 2020 года.

Эти примеры выявляют фундаментальное ограничение обеих «больших» теорий.

На практике современная международная политика формируется в меньшей степени цивилизационной лояльностью или идеологической предопределённостью, чем стратегическим прагматизмом. Государства сотрудничают через культурные и религиозные границы, когда их интересы совпадают, и вступают в конфликты внутри одной и той же «цивилизации», когда эти интересы сталкиваются.

Долговременная ценность спора Фукуямы и Хантингтона заключается не в выборе того, кто из них был «прав», а в осознании того, что оба упустили. История не закончилась — но и не распалась на чёткие цивилизационные блоки. Вместо этого мир стал более фрагментированным, транзакционным и непредсказуемым, где идентичность имеет значение, но редко перевешивает власть, безопасность и политическое выживание.

В этом смысле главной ошибкой был не оптимизм Фукуямы и не пессимизм Хантингтона, а предположение, что одна универсальная теория способна объяснить всю сложность постхолодновоенного мира. Поэтому не стоит попадать в эту ловушку, часто повторяя, что Фукуяма был неправ, а Хантингтон — прав.

@CPBView

От Венесуэлы до Украины

«Мадуро вывезли», — по словам президента США. Если эта оценка перерастёт в конкретную политику, следующим логичным шагом станет быстрое возвращение венесуэльской нефти на мировые рынки — прежде всего в Азию, где спрос остаётся высоким.

Приток венесуэльской нефти с дисконтом в сочетании с уже избыточной и относительно дешёвой саудовской нефтью существенно усилит давление со стороны предложения. Непосредственным следствием станет снижение мировых цен на нефть и обострение конкуренции на азиатских рынках — именно там, куда после введения западных санкций была переориентирована российская нефть.

Для Москвы это может стать серьёзным ударом. Способность России поддерживать военные действия в Украине в значительной степени опирается на нефтяные доходы, особенно от незападных покупателей. Ценовое давление в сочетании с сокращением доли рынка резко сократит финансовые ресурсы, доступные для финансирования затяжных военных операций.

В этом контексте события, на первый взгляд далёкие от Восточной Европы — от Каракаса до Эр-Рияда, — начинают напрямую влиять на Киев. Энергетические рынки, а не только линии фронта, могут определить временные рамки войны.

Если нефтяные доходы существенно сократятся, пространство для манёвра у России сузится. Это не гарантирует немедленного окончания конфликта, но указывает на ослабление стратегических условий, поддерживающих его продолжение.

В этом смысле конец войны в Украине может быть ближе, чем многие предполагали, — обусловленный не только дипломатией или военной динамикой, но и сдвигами в глобальной энергетической геополитике.

@CPBView

Американское вмешательство в Венесуэле и серые зоны международного права

Любая попытка комментировать американское вмешательство в Венесуэле неизбежно попадает в глубоко противоречивую плоскость. Даже внутри самих Соединённых Штатов по этому вопросу нет консенсуса. Демократы в Конгрессе открыто критикуют то, как была проведена операция, в то время как ряд известных американских учёных и комментаторов в сфере международных отношений выражают шок как по поводу её исполнения, так и по поводу правовой аргументации. Среди союзников США реакция оказалась осторожной — вплоть до уклончивости. Так, премьер-министр Великобритании отказался давать содержательные комментарии, отметив, что ему необходимо сначала обсудить этот вопрос с президентом Трампом, и подчеркнув, что Соединённое Королевство не участвовало в военной операции. Заявления внешнеполитических ведомств ЕС и Турции выглядели заметно размытыми. Преобладающее настроение — ожидание: ожидание фактов, ожидание деталей, ожидание более чёткой правовой картины. И эти детали — медленно и выборочно — продолжают появляться.

Можно предположить, что с точки зрения администрации Трампа наиболее сильный аргумент против обвинений в нарушении международного права заключается в отсутствии классического военного вторжения. Не было продолжительных операций с «сапогами на земле» (boots on the ground) со стороны американских войск на территории Венесуэлы, не было длительной оккупации и не было объявленной войны. В такой интерпретации отсутствие традиционного вторжения означает отсутствие военного вмешательства в классическом понимании, а следовательно — и нарушения международного права. То, что произошло, согласно этой логике, представляло собой краткосрочную, высокоточно спланированную специальную операцию, которая, по имеющимся данным, длилась около тридцати минут (а не четыре года, как в некоторых других случаях).

Ключевой вопрос заключается в том, кто именно задержал президента Николаса Мадуро. Было ли это внешнее применение силы или внутренний сдвиг власти? Одна из версий событий предполагает дворцовый переворот: члены ближайшего окружения Мадуро задержали его и передали американским силам специального назначения. В таком сценарии вертолёты и логистические средства могут интерпретироваться не как инструменты вторжения, а как помощь, оказанная новой власти: американские военные находились там потому, что их пригласили легитимные власти Венесуэлы. Важно также напомнить, что Соединённые Штаты и Европейский союз на протяжении длительного времени не признавали Мадуро легитимным президентом Венесуэлы. В сугубо юридической трактовке Вашингтон рассматривал его как нелегитимного правителя — а в некоторых нарративах даже как главу наркокартеля, узурпировавшего власть. В рамках этой логики, когда США публично пригрозили вторжением, часть венесуэльской элиты предпочла договориться, самостоятельно устранить Мадуро и передать его американской стороне. Формула стара как мир. С этой точки зрения Соединённые Штаты лишь приняли под свою юрисдикцию свергнутого лидера (или криминала), а не свергали суверенное правительство.

Однако именно здесь дискуссия становится одновременно куда более тревожной — и куда более интересной. Если принять такую логику, почему Россия или Китай не могли бы применить аналогичное обоснование в других случаях? Почему любая крупная держава не может объявить того или иного лидера нелегитимным, договориться с внутренними элитами и устранить его под прикрытием правовой неопределённости? Возникает стандартная логика «почему им можно, а нам нет?». В этот момент мы оказываемся на ещё более опасно размытом поле, где центральным критерием становится не формальный суверенитет (арена юриспруденции), а политическая легитимность (арена политической науки).

(Продолжение следует ниже)

@CPBView

(Начало текста выше)

Политическая наука сталкивается с проблемой определения легитимности на протяжении всего своего существования. Универсального определения не существует. Никто точно не может определить, когда у лидера есть легитимность, а когда её нет — как говорится, политическая наука в этом вопросе бессильна. Тем не менее один практический критерий постоянно проявляется как в теории, так и в истории: способность лидера мобилизовать население в критический момент. Если лидер способен мобилизовать общество для защиты политического порядка, он воспринимается как легитимный; если не способен — его легитимность рушится.

По этому критерию Мадуро потерпел поражение. Он не сумел мобилизовать массы в свою защиту. Общество не приняло его как легитимного лидера — почти никто не встал на его сторону. Более того, согласно появляющимся сообщениям, члены его собственной команды вели отдельные переговоры, задержали его и передали иностранным силам. Для сравнения достаточно вспомнить Украину в 2022 году. Уже в течение первых часов после начала российского вторжения украинское общество чётко распознало российские войска как захватчиков и массово мобилизовалось, вступая в подразделения территориальной обороны. Независимо от политических симпатий, эта реакция однозначно закрепила легитимность Владимира Зеленского. Соответственно, действия против него были — и остаются — незаконными с точки зрения международного права. Примечательно, что как только президент Путин отказался признавать президента Зеленского легитимным лидером, его рейтинги начали расти — что лишь подчёркивает наличие чётких признаков того, когда лидер является легитимным, а когда — нет.

Применяя аналогичную логику, можно анализировать и другие случаи. Во время мятежа ЧВК «Вагнер», когда силы Евгения Пригожина продвигались по территории России в сторону Москвы, не было заметной народной мобилизации, направленной на их остановку. Напротив, в городах, где они останавливались, наблюдалась заметная общественная симпатия к мятежникам. Не говоря уже о широко разошедшихся видеозаписях с генералами российской армии, которые фактически были готовы передать им руководство, произнося: «Забирайте». Ключевую же роль в нейтрализации ситуации сыграл Александр Лукашенко — иностранный лидер, который вступил в переговоры с Пригожиным и, по сообщениям, дал понять, что белорусские войска могут «встретить» его, если тот двинется дальше. Этот контраст весьма показателен.

В том же ключе можно сравнить, как президент Эрдоган действовал во время попытки государственного переворота в Турции и как Президент Алиев действовал во время войны 2020 года: в обоих случаях имела место беспрецедентная социальная и политическая мобилизация общества.

Если легитимность определяется не формальными титулами, а реальной мобилизацией общества, то граница между законными и незаконными действиями становится более различимой — но одновременно и более тревожной. Международное право (или же ее интерпретация) в таком случае всё в большей степени зависит не от писаных норм, а от политической реальности. А эта реальность формируется готовностью общества в решающий момент встать на защиту своего лидера. Если в этот момент определяется, что вы — легитимный лидер, то есть общество признаёт вас своим сувереном, любые действия извне против вас являются вмешательством в суверенитет государства. Если же нет — вы превращаетесь в криминального лидера, и правительство США и реальное правительство Венесуэлы могут договориться о вашей экстрадиции. Здесь логика становится предельно простой.

Является ли такая основа устойчивым фундаментом для международного порядка — вопрос, на который ответа пока нет.

@CPBView

Мы, возможно, становимся свидетелями формирования новой стратегии, направленной против вызовов существующему миропорядку, возглавляемому Соединёнными Штатами.

Не является секретом, что риторика и политические решения президента США Дональда Трампа зачастую отсылают к стратегическому мышлению американских лидеров конца 1970-х — 1980-х годов. Известный лозунг «Make America Great Again» является прямым производным от рейгановского «Let’s Make America Great Again», тогда как возрождённый акцент на «войне с наркотиками» — первоначально начатой при президенте Ричарде Никсоне — служит ещё одним очевидным отголоском той эпохи.

В период президентства Рейгана Центральная Америка стала регионом, где политика США носила наступательный характер. В Никарагуа Рейган рассматривал сандинистское правительство как марксистский прокси-режим и поддерживал «контрас». В Сальвадоре и Гватемале Вашингтон поддерживал антикоммунистические структуры, руководствуясь убеждением, что утрата Центральной Америки приведёт к региональному «эффекту домино».

В примечательной исторической параллели, после венесуэльского кейса президент Трамп теперь имеет собственную военную операцию, что напоминает интервенцию президента Джорджа Буша-старшего против Мануэля Норьеги — фактического правителя Панамы. Хотя контексты различаются, символическая преемственность бросается в глаза.

Это закономерно поднимает вопрос о том, какие ещё стратегические шаблоны 1980-х годов могут быть реанимированы. Одним из вариантов может стать модернизированная версия рейгановской программы «Звёздные войны», которая вынудила Советский Союз резко нарастить военные расходы в условиях, когда его экономическая база уже не могла выдерживать подобного давления. В сочетании с устойчиво низкими ценами на нефть это стало смертельно опасной комбинацией для советской системы. Примечательно, что президент Трамп уже подаёт сигналы о намерении воздействовать на мировые нефтяные рынки через давление на Саудовскую Аравию, возрождая ещё один инструмент.

На этом фоне закономерно возникает вопрос, не стимулирует ли современная стратегия США милитаризацию Китая с предсказуемыми экономическими издержками. Президент Трамп прямо обозначил в Стратегии национальной безопасности курс на вытеснение Китая из Западного полушария. Тот факт, что венесуэльский лидер был задержан всего через несколько часов после встречи с китайской делегацией, можно считать брошенной перчаткой на лицо.

С точки зрения реалистской и неореалистской школ международных отношений стратегическая логика достаточно проста. Соединённые Штаты выигрывают от помещения своих конкурентов в состояние затяжных дилемм безопасности. Когда соперники вынуждены отдавать приоритет оборонным расходам, стратегическому сдерживанию и проецированию силы, они неизбежно перенаправляют ресурсы от гражданских инноваций, социального развития и долгосрочной экономической конкурентоспособности. Это не случайный побочный эффект соперничества великих держав, а хорошо известный механизм навязывания издержек — и механизм, доказавший свою эффективность в случае Советского Союза. Исторически военная сверхнагрузка Советского Союза в значительной степени способствовала экономической стагнации и последующему системному коллапсу.

Такая динамика чревата тем, что ведущие державы окажутся втянутыми в новую гонку вооружений — уже не ограниченную ядерным паритетом, а основанную на устойчивой милитаризации экономических и технологических сфер. Современная Россия при президенте Путине уже глубоко вовлечена в масштабные военные расходы, сопряжённые с серьёзными долгосрочными экономическими издержками. В Иране КСИР (SEPAH) и другие силовые структуры последовательно ставят соображения безопасности выше экономического благополучия, что приводит страну к тяжёлому структурному напряжению. Китай же теперь сталкивается с необходимостью отвечать стратегический вызов в Венесуэле — и, возможно, в других странах региона — с далеко идущими последствиями для собственных экономических и оборонных приоритетов.

@CPBView

Венесуэльский кейс носит глубоко многомерный характер и требует тщательного межсекторного анализа сразу в нескольких областях. Любая попытка свести его к одному политическому измерению неизбежно упустит более глубокие динамики, формирующие нынешний механизм внешнеполитического принятия решений в Вашингтоне.

Внешняя политика США остаётся крайне сложным процессом, определяемым правовыми рамками, межведомственной координацией, союзническими обязательствами и стратегической преемственностью. Вместе с тем при президенте Дональде Трампе внешняя политика США заметно изменилась как по стилю, так и по структуре. Традиционный акцент на процедурах, выработке консенсуса и бюрократической непрерывности уступил место более персонализированному, ориентированному на лидера и результат подходу. Не является секретом, что высокопоставленные американские чиновники — прежде всего Марко Рубио, в том числе через собственную активность в социальных сетях — фактически продемонстрировали существование различных политических группировок вокруг президента Дональда Трампа. В самом общем виде можно выделить два лагеря.

В одну группу входят Джей Ди Вэнс, Стив Уиткофф и Джаред Кушнер, которые, как правило, отдают предпочтение транзакционной дипломатии, закулисным переговорам и ориентированным на сделки подходам на различных направлениях. При этом Джей Ди Вэнс всё чаще действует исходя из собственной стратегической логики и политических амбиций, временами отходя даже от этой группы и сближаясь с ядром движения MAGA.

Однако на венесуэльском направлении, очевидно, одержала верх команда Марко Рубио. Акцент на Западное полушарие, давление на режим и восстановление доминирующей роли США в Латинской Америке напрямую отражают давние идеологические и стратегические приоритеты Рубио — сына кубинских мигрантов. Таким образом, Венесуэла представляет собой не просто отдельный эпизод внешней политики, а внутреннюю победу в стратегической иерархии администрации Трампа.

Команда Стива Уиткоффа, в свою очередь, добилась ощутимых успехов на других направлениях. Её подход принёс результаты на армяно-азербайджанском треке и в отдельных контекстах Ближнего Востока, где прагматичное взаимодействие и гибкое посредничество дали измеримые итоги. В то же время на российско-украинском направлении этот лагерь в целом не довели дело до-конца : закулисная дипломатия и ориентация на сделки не привели к стратегическим прорывам. Отчасти благодаря позиции европейских дипломатов, которые в целом ощущают себя более близкими к линии Рубио, была принята условно нейтрально-проукраинская позиция. Итог этого подхода мы наблюдали всего несколько дней назад.

Недавние события — включая аррест российских нефтяных танкеров в открытом море — также могут отражать растущее влияние лагеря Рубио и своего рода расширение венесуэльского кейса. Эти действия соответствуют более жёсткой логике сдерживания и косвенному давлению на экономические жизненные линии Москвы. Если президент Путин в конечном итоге пойдёт на определённые компромиссы, нельзя исключать, что эта архитектура давления будет ретроспективно приписана политике, ассоциируемой с Рубио.

Наконец, новая Стратегия национальной безопасности США с её явным приоритетом «Западного полушария» создаёт институциональную и доктринальную основу для данного сдвига. Рассмотрение Америк как ключевого стратегического театра позволяет предположить, что в этом направлении можно ожидать дальнейших решительных действий и, возможно, новых побед для президента Трампа со стороны команды Рубио. В этом смысле Венесуэла может оказаться не изолированным случаем, а первой главой более широкой полушарной перекалибровки — и одновременно пространством для дальнейшего усиления политической роли Марко Рубио.

@CPBView

Конец благодарности: Европа, Америка и Россия после холодной войны

Эпоха европейской и американской благодарности России за бескровное завершение холодной войны подошла к концу.

Два недавних события символизируют этот сдвиг. Во-первых, ключевые европейские акторы — Германия, Франция и Великобритания — достигли договорённости о размещении своих вооружённых сил на территории Украины как для защиты самой Украины, так и в интересах общеевропейской безопасности. Во-вторых, Береговая охрана США перехватила и задержала российский нефтяной танкер, шедший под российским флагом, несмотря на присутствие поблизости российских подводных лодок — элементов российской ядерной триады. Оба этих шага были бы практически немыслимы ещё несколько десятилетий назад.

В конце 1980-х — начале 1990-х годов европейцы и американцы испытывали глубокую благодарность к российскому руководству за то, что холодная война не переросла в Третью мировую и завершилась относительно бескровно. Особенно выиграла от этого Германия — ведущая экономика ЕС, — поскольку Россия не препятствовала мирному объединению страны. Эти события имели историческое значение и заложили основы послевоенных отношений после холодной войны.

В рамках этого урегулирования Россия автоматически унаследовала место СССР в СовБезе ООН. Когда республики СССР начали провозглашать независимость, западное признание в значительной степени следовало за позицией Москвы: США и Европа оперативно признавали прежде всего те государства, чью независимость признала Россия. Сформировалась идея мирной Европы «от Лиссабона до Владивостока». Европейские акторы с осторожностью относились к поддержке стратегических проектов, обходящих Россию. Показателен пример газопровода NABUCCO, который так и не был реализован в изначальном виде: Азербайджану в итоге пришлось раздробить эту концепцию и реализовать её самостоятельно через Южный газовый коридор, TANAP и TAP. Российское мнение продолжало играть важную роль в региональных делах, особенно в вопросах урегулирования конфликтов; это отражалось и в статусе России как «первой среди равных» в Минской группе ОБСЕ.

Когда Россия впервые нарушила европейскую архитектуру безопасности в 2008 году в ходе войны против Грузии, фактор благодарности всё ещё оказывал влияние. Европейские лидеры, прежде всего президент Николя Саркози, стремились вернуть ситуацию в русло нормальности. Аналогичный подход проявился и в 2014 году после аннексии Крыма, когда Ангела Меркель оказался в авангарде усилий по стабилизации отношений. В обоих случаях логика была схожей: какими бы ни были действия России, она всё ещё воспринималась как держава, завершившая холодную войну без глобальной катастрофы. На фоне этого достижения события 2008 и 2014 годов в западном восприятии выглядели серьёзными, но ещё не экзистенциальными.

Даже первоначальная реакция на полномасштабное вторжение России в Украину в 2022 году отражала остатки этого мышления. Однако четыре года войны и усиливающееся в Европе убеждение, что следующей целью может стать другая европейская страна, радикально изменили восприятие. Происходящее всё чаще рассматривается не как региональный конфликт, а как возможная прелюдия к Третьей мировой войне — той самой войне, которую, как считалось, Россия сознательно не допустила в конце 1980-х годов.

Образ американских моряков, поднимающихся на борт российского нефтяного танкера при фактическом игнорировании присутствия поблизости российских ядерных подводных лодок, носит глубоко символический характер. Он свидетельствует о том, что сдерживающая роль ядерного оружия — некогда абсолютного фактора ограничения эскалации — больше не воспринимается как безусловная. Страх, который ранее обеспечивал сдержанность, размывается, а вместе с ним исчезают и последние остатки благодарности времён холодной войны.

В итоге формируется принципиально иная стратегическая реальность — реальность, в которой история больше не предоставляет России дипломатического кредита, а сдержанность уже не гарантируется одной лишь памятью о прошлом.

@CPBView

Учитывая, что предыдущая публикация вызвала комментарии о нехватке подобного дискурса “благодарности” в российском информационном пространстве, считаем возможным добавить несколько пояснений, раскрывающих различия в восприятии.

На протяжении значительной части постхолодновоенного периода идея благодарности редко оформлялась в виде официальной политики и почти не фиксировалась в публичных документах, однако она заметно влияла на ожидания и сдержанность со стороны Европы и США. России в целом отдавали должное за то, что холодная война завершилась без скатывания в глобальную военную катастрофу, — достижение, которое позволило рассматривать ранний постсоветский период скорее как исторический переход, нежели как поражение.

Это восприятие было символически закреплено тем, что Михаил Горбачёв получил Нобелевскую премию мира за свою роль в мирном завершении холодной войны (да, попробуйте обсудить это с жителями Баку и других городов, где советская армия при его руководстве совершала зверства). Для западной аудитории эта награда воплощала более широкую веру в то, что крах советской системы, каким бы травматичным он ни был, открыл путь к постепенному включению России в более широкое европейское политическое и архитектурное пространство безопасности. В этой логике 1991 год означал освобождение от коммунизма, а не национальное унижение.

Для большинства политиков в Европе и США это было во многом аналогично тому, как Германия избавилась от нацистской идеологии. Существовало сильное убеждение, что путь интеграции послевоенной Германии в широкую европейскую семью наций может быть применён и к России. Главное различие заключалось в том, что для избавления от нацизма потребовалось выиграть мировую войну, тогда как россияне, как считалось, сами избавились от своей идеологии. Какой удивительный исторический успех!

Однако эта интерпретация так и не стала по-настоящему общей. Она существовала прежде всего в европейской и американской информационной среде — на международных конференциях, в дипломатических контактах и среди политико-экспертных элит. Российские дипломаты в 1990-е годы во многом выигрывали от такого подхода, а российские исследователи были хорошо осведомлены об этих дискуссиях на международных площадках. Но чего не произошло — так это трансляции этой логики в широкое внутреннее пространство. Российское общество так и не было социализировано в том же историческом нарративе, который доминировал в западных столицах.

Расхождение стало очевидным, когда Владимир Путин артикулировал иную интерпретацию истории. После того как он назвал распад Советского Союза «величайшей геополитической катастрофой XX века», смысл постхолодновоенного урегулирования внутри России радикально изменился. То, что на Западе воспринималось как трудная, но освобождающая трансформация, внутри страны стало пониматься как история утраты, несправедливости и навязанной слабости.

Представим себе, что канцлер ФРГ Вилли Брандт во время официального визита в Польшу в декабре 1970 года не преклонил колени перед мемориалом Варшавского гетто, признавая роль Нацисткой Германии в Холокосте а, напротив, выступил там с речью о том, что поражение нацистской Германии в 1945 году было «величайшей катастрофой XX века». Тогда вместо «Kniefall von Warschau» (Варшавского коленопреклонения) мы бы получили условную «варшавскую речь» немецкого лидера, заявляющего о недовольстве мировым порядком. Именно так сегодня знаменитая мюнхенская речь президента Путина звучит для большинства европейских лидеров.

В то время как европейская и американская аудитория ожидала от России более откровенного разговора о сталинском терроре, о депортациях и унижениях целых народов — чеченцев, крымских татар, ахыска-турок и многих других, о черкесской трагедии XIX века, — в России начали устанавливать памятники Сталину.

(Продолжение следует ниже)

@CPBView

(Начало текста выше)

Пока в Европе шёл активный пересмотр колониального наследия ХVII-XIX века и его последствий, Россия не рассматривала свои военные кампании в тоже время в Украине, Сибири, Центральной Азии и на Южном Кавказе как колонизацию (достаточно вспомнить недавнее интервью президента Алиева, где он прямо называет это «колонизацией» как реакция из мест). Эти территории, согласно российскому нарративу, просто «вошли в состав» или были «включены» в состав Российской империи. А Советский Союз установился по приглашению Бакинских коммунистов.

В результате в российском дискурсе европейские империи XVIII–XIX веков якобы жестоко завоёвывали неевропейские народы, тогда как подданные Российской империи «добровольно присоединялись». В 1990-е и 2000-е годы (вплоть до президентства Трампа и подъёма крайне правых в Европе) на Западе было модно переосмыслять собственные исторические ошибки, но это уже отдельная тема.

Этот разрыв в интерпретациях породил более глубокое структурное непонимание. Европейские акторы рассматривали взаимодействие с Россией и другими постсоветскими государствами как постепенную институциональную интеграцию — через экономические связи, политический диалог и общие нормы. В Москве же тот же процесс всё чаще воспринимался как стратегическое давление, особенно на фоне расширения НАТО. То, что в Брюсселе понимали как интеграция, Кремль воспринимал как угрозу.

Главная ирония этой ситуации (шокирующая для многих европейских политиков и исследователей) заключается в том, что Россия в конце 2000-х и на протяжении 2010-х годов называла европейские страны «импотентными» (кстати, намного раньше Президента Трампа) и высмеивала их военные возможности, одновременно жалуясь на «натовское наступление». Война в Украине в российском объяснении в значительной степени подаётся как ответ на «ужасное приближение НАТО к российским границам» и ощущение угрозы.

Можно представить шок европейских лидеров, которые в постхолодновоенную эпоху сознательно демонтировали свои военные возможности, будучи убеждёнными, что война на европейском континенте осталась в прошлом навсегда. Ведь коммунизм был ликвидирован бескровно, и, как казалось, больше не будет новых войн! С 1991 года европейские правительства методично сокращали армии, отменяли призыв и хронически недофинансировали оборону. И теперь — удивление и недоумение каждый раз, когда звучат российские обвинения в том, что Европа якобы готовилась напасть на Россию, а потому Москве пришлось начать войну в Украине «для самообороны». Как говорит Президент Путин «не мы начали эту войну». Единственная армия НАТО в Европе которая было обороспособным до 2022 года это было Турция- надеюсь не надо объяснять тонкости Турецко-Российских отношений этого периода.

В 2000–2010-е годы, многие в Европе и США полагали, что Россия со временем придёт к пониманию, схожему с послевоенным немецким: что системный крах можно трактовать как освобождение от разрушительной идеологии. Показательный пример — слова канцлера Германии Фридриха Мерца, который, отвечая президенту Трампу на вопрос о высадке союзников в 1944 году, отметил, что день «Д» был также днём освобождения Германии. В этих сравнениях скрывалось ожидание, что и Россия когда-нибудь увидит в 1991 году не унижение, а эмансипацию.

Этого не произошло. Россия выбрала иную историческую аналогию — ту, в которой распад означает поражение, а не освобождение. К середине 2010-х годов нарратив благодарности исчез не только из российского дискурса, но начал угасать и в европейском, и в американском. То, что прежде служило психологическим буфером, утратило значение по мере ужесточения восприятия и углубления стратегического недоверия.

В ретроспективе этот период выглядит не как неизбежное движение к конфронтации, а как упущенный дипломатический момент. Благодарность существовала, но асимметрично. Интеграция предлагалась, но воспринималась как окружение. Исторические смыслы расходились, даже когда сотрудничество внешне продолжалось. В конечном счёте рухнул не просто набор политик, а общее понимание прошлого.

@CPBView

Трамп ясно дает понять кто ему на стол кладет записки. А почему это важно, пару дней назад объяснили уже тут: https://news.1rj.ru/str/CPBView/499

@CPBView

В эпоху, когда иностранных лидеров увозят просто так, объявление о смерти иногда выглядит самым безопасным выходом.

@CPBView

На что стоит обратить внимание в развитии событий в Иране?

Текущие события в Иране не следует рассматривать через ту же призму, что и политическую турбулентность в Венесуэле. Иранское общество значительно более сложное, многослойное и политически опытное. Иранское государство, в свою очередь, хорошо привыкло к протестным движениям: начиная как минимум с 2008 года, оно неоднократно сталкивалось с волнами недовольства — и выживало, сочетая принуждение, кооптацию и мобилизацию.

Отличительной чертой нынешнего момента является не новизна самих протестов, а наложение сразу нескольких факторов давления. Иранская экономика продолжила ухудшаться, усиливая социальную усталость и общественное раздражение. На внешнем контуре публичные заявления президента Трампа в поддержку протестных сил изменили международный тон, пусть и не баланс сил. Наконец, и это особенно важно, события разворачиваются после краткого, но значимого 12-дневного военного поражения от Израиля, которое оказало психологическое воздействие как на уверенность режима, так и на общественное восприятие.

Тем не менее устойчивость иранской системы не стоит недооценивать. Режим по-прежнему опирается на значительную базу сторонников и неоднократно демонстрировал способность мобилизовать их в условиях экзистенциальных вызовов. Одновременно оппозиционные настроения остаются широкими, но фрагментированными. Нынешние протесты в значительной степени безлидерны и лишены внятной политической программы или институциональной структуры. Этот вакуум лидерства настолько заметен, что единственной узнаваемой фигурой, получающей определённую видимость в отдельных протестных кругах, остаётся представитель династии Пехлеви — что едва ли может служить объединяющей или очевидно жизнеспособной альтернативой. В таких условиях перспективы решающего политического прорыва остаются неопределёнными.

Для Азербайджана эти процессы несут в себе как риски, так и возможности.

Наиболее серьёзная потенциальная угроза связана с неконтролируемой эскалацией. Сценарий внутреннего хаоса в Иране может дестабилизировать южные регионы страны с прямыми эффектами для Азербайджана (при этом было бы ошибкой забывать про похожие риски на северных рубежах).

В то же время возможный стратегический выигрыш для Азербайджана весьма значителен. Каждая новая фаза региональной турбулентности парадоксальным образом вновь высвечивает скрытый геополитический потенциал Азербайджана. До 2020 года Азербайджан часто воспринимался на международной арене как небольшое, богатое нефтью государство, обременённое утратой значительной части международное признанных территорий и ограниченнии военнымы возможностями. Победа в Карабахе, последовательное дипломатическое маневрирование, полное освобождение территории от иностранного военного присутствия, напряжённость в российско-азербайджанских отношениях и выстроенная с тех пор государственная стратегия существенно изменили этот образ.

В последние годы международное внимание всё чаще сосредотачивается на азербайджанских общинах в Иране, что делает сам Азербайджан более заметным для глобальных наблюдателей. Эта видимость не случайна — она является частью накопленных стратегических приобретений Баку. Репутация Азербайджана как актора, способного формировать события, а не лишь реагировать на них, продолжает укрепляться. Вопросы о влиянии Азербайджана на иранских азербайджанцев (независимо от того, готов ли Баку использовать этот фактор или нет), о его способности воздействовать на динамику на северных и южных границах — всё, что происходит по периметру азербайджанских рубежей, привлекает к Баку всё больше внимания.

В итоге, несмотря на сохраняющуюся непредсказуемость внутренних процессов в Иране, Азербайджан всё более осознаёт, что его собственные геополитические позиции — или, по крайней мере, восприятие этих позиций — продолжают укрепляться.

@CPBView