Фундаментальные изъяны в дизайне миротворческого процесса между Россией и Украиной

Через считанные недели исполнится год с того момента, как президент Трамп пообещал урегулировать российско-украинскую войну в течение одного дня. Не получилось. Прошёл год — и это повод поразмышлять о том, что пошло не так.

В самом начале было широко распространено ожидание, что у президента Трампа есть определённые преимущества и у него может получиться: (i) в отличие от президента Байдена, он сознательно выстроил неконфронтационную позицию по отношению к президенту Путину. В кругах российской элиты это сформировало восприятие президента Трампа как неидеологического противника — человека, с которым Кремль мог бы иметь дело; (ii) президент Трамп опирался на простой рычаг влияния: любая сторона, выступающая в роли спойлера, будет наказана тем, что Вашингтон поддержит противоположную сторону, тем самым вынуждая завершить конфликт. В классической реалполитической логике давление должно было привести к подчинению, а подчинение — к миру (однако этот рычаг давления он фактически утратил в тот момент, когда перестал предоставлять Украине вооружение бесплатно, перейдя к его продаже).

В настоящий момент проходит встреча на высшем уровне между президентами США и Украины. Её исход остаётся неясным. Возможно, будут сделаны символические жесты, направленные на то, чтобы не раздражать президента Трампа.

Однако независимо от тактических результатов, три фундаментальных изъяна в архитектуре мирного процесса последовательно мешали ему перерасти в жизнеспособную модель урегулирования.

Во-первых, это уже не эпоха холодной войны, когда Москва и Вашингтон могли договариваться между собой и навязывать принятые решения остальному миру. Современная международная система политически многополярна. Число внешних заинтересованных сторон — и потенциальных спойлеров — весьма велико. Европейский союз, сама Украина, а также ряд региональных и глобальных акторов обладают собственной субъектностью. Любое соглашение, игнорирующее этих игроков, структурно уязвимо и политически нежизнеспособно.

Во-вторых, процесс был выстроен как диалог между Вашингтоном и Москвой, а не между Москвой и Киевом. Это стало серьёзным просчётом команды переговорщиков (или медиаторов). Кремль не воспринимает конфликт как противостояние с Украиной; он видит его как конфликт с «коллективным Западом». В результате, когда Трамп пытается выступать посредником или свидетелем в переговорах между Киевом и Москвой, Россия вместо этого стремится к заключению «большой сделки» с Белым домом о будущем Украины. Говоря прямо, Кремль не видит Киев за столом переговоров — он видит Украину на столе переговоров. Именно поэтому команде президента Трампа не удалось организовать даже встречу представителей Украины и России — не говоря уже о встрече президентов Путина и Зеленского. Господин Виткофф с ними встречаются по отдельности.

В-третьих, существует глубокое несоответствие между бизнес-мышлением и политическим мышлением. Философия заключения сделок Трампа (The Art of Dealmaking) основана на экономической рациональности: независимо от личной неприязни, если рукопожатие приносит выгоду, сделка совершается. Политика же редко подчиняется столь линейной логике. Политические решения должны учитывать идентичность, историю, эмоции и нарративы — факторы, которые зачастую перевешивают рациональные расчёты выгод и издержек. Трамп ведёт переговоры не с прагматичным технократом, а с лидером, глубоко сформированным историческими обидами и цивилизационной мифологией. Это делает процесс не просто сложным, а по своей сути иррациональным.

В итоге проблема заключается не в отсутствии усилий или намерений, а в ошибочном дизайне самого процесса — в фундаментальных изъянах миротворческой архитектуры. Без устранения этих структурных проблем даже самое энергичное дипломатическое давление с высокой вероятностью будет буксовать — не потому, что мир невозможен, а потому, что его пытаются достичь в неверных рамках. Фундаментальные изъяны в дизайне миротворческого процесса создали крайне неблагоприятные условия.

@CPBView

Был ли Хантингтон прав, а Фукуяма — нет?

Существует известный рассказ о том, что Фрэнсис Фукуяма однажды дал своему научному наставнику в Гарварде Самюэлю Хантингтону прочитать черновики работ о «конце истории». Ознакомившись с ними, Хантингтон решил написать собственную работу — чтобы возразить тезисам Фукуямы. Независимо от того, соответствует ли эта история действительности, она точно отражает суть одного из самых влиятельных интеллектуальных споров постхолодновоенного периода.

В начале 1990-х годов книга Фукуямы «Конец истории» идеально совпала с политическим настроением того времени. Либеральная демократия казалась победившей. Советский Союз распался, рыночные экономики расширялись, а западные политические модели воспринимались не просто как доминирующие, но как неизбежные. Утверждение о том, что либеральные общества в конечном счёте возобладают над нелиберальными, было не только интеллектуально модным, но и политически успокаивающим.

На этом фоне «Столкновение цивилизаций» Хантингтона многим казалось пессимистичным, а порой даже реакционным. Его тезис о том, что будущие конфликты будут определяться не идеологией или экономикой, а цивилизационными и культурными линиями разлома, вступал в противоречие с оптимизмом десятилетия.

Однако после 11 сентября и в ходе последующей «войны с терроризмом» баланс интеллектуальных симпатий сместился. Военное участие США в Афганистане и Ираке, гуманитарные интервенции по всему Ближнему Востоку и рост политического ислама, казалось, подтверждали предупреждения Хантингтона. Всё чаще звучали утверждения, что Хантингтон «изначально был прав», особенно в части прогнозирования напряжённости между либеральными ценностями и некоторыми нелиберальными политическими культурами вне Запада.

Тем не менее такая интерпретация довольно быстро сталкивается с серьёзными эмпирическими проблемами.

Если бы цивилизационный детерминизм Хантингтона в целом соответствовал реальности, мы не наблюдали бы полномасштабной войны между Россией и Украиной — двумя государствами, укоренёнными в сходных исторических, религиозных и культурных традициях. Не было бы и устойчивого противостояния между Китаем и Тайванем, которые разделяют общую цивилизационную, языковую и культурную основу. Ещё более показательно, что концепция Хантингтона с трудом объясняет прагматичное межцивилизационное сотрудничество: стратегическое партнёрство Азербайджана с Израилем или сближение Ирана с Арменией во время карабахской войны 2020 года.

Эти примеры выявляют фундаментальное ограничение обеих «больших» теорий.

На практике современная международная политика формируется в меньшей степени цивилизационной лояльностью или идеологической предопределённостью, чем стратегическим прагматизмом. Государства сотрудничают через культурные и религиозные границы, когда их интересы совпадают, и вступают в конфликты внутри одной и той же «цивилизации», когда эти интересы сталкиваются.

Долговременная ценность спора Фукуямы и Хантингтона заключается не в выборе того, кто из них был «прав», а в осознании того, что оба упустили. История не закончилась — но и не распалась на чёткие цивилизационные блоки. Вместо этого мир стал более фрагментированным, транзакционным и непредсказуемым, где идентичность имеет значение, но редко перевешивает власть, безопасность и политическое выживание.

В этом смысле главной ошибкой был не оптимизм Фукуямы и не пессимизм Хантингтона, а предположение, что одна универсальная теория способна объяснить всю сложность постхолодновоенного мира. Поэтому не стоит попадать в эту ловушку, часто повторяя, что Фукуяма был неправ, а Хантингтон — прав.

@CPBView

От Венесуэлы до Украины

«Мадуро вывезли», — по словам президента США. Если эта оценка перерастёт в конкретную политику, следующим логичным шагом станет быстрое возвращение венесуэльской нефти на мировые рынки — прежде всего в Азию, где спрос остаётся высоким.

Приток венесуэльской нефти с дисконтом в сочетании с уже избыточной и относительно дешёвой саудовской нефтью существенно усилит давление со стороны предложения. Непосредственным следствием станет снижение мировых цен на нефть и обострение конкуренции на азиатских рынках — именно там, куда после введения западных санкций была переориентирована российская нефть.

Для Москвы это может стать серьёзным ударом. Способность России поддерживать военные действия в Украине в значительной степени опирается на нефтяные доходы, особенно от незападных покупателей. Ценовое давление в сочетании с сокращением доли рынка резко сократит финансовые ресурсы, доступные для финансирования затяжных военных операций.

В этом контексте события, на первый взгляд далёкие от Восточной Европы — от Каракаса до Эр-Рияда, — начинают напрямую влиять на Киев. Энергетические рынки, а не только линии фронта, могут определить временные рамки войны.

Если нефтяные доходы существенно сократятся, пространство для манёвра у России сузится. Это не гарантирует немедленного окончания конфликта, но указывает на ослабление стратегических условий, поддерживающих его продолжение.

В этом смысле конец войны в Украине может быть ближе, чем многие предполагали, — обусловленный не только дипломатией или военной динамикой, но и сдвигами в глобальной энергетической геополитике.

@CPBView

Американское вмешательство в Венесуэле и серые зоны международного права

Любая попытка комментировать американское вмешательство в Венесуэле неизбежно попадает в глубоко противоречивую плоскость. Даже внутри самих Соединённых Штатов по этому вопросу нет консенсуса. Демократы в Конгрессе открыто критикуют то, как была проведена операция, в то время как ряд известных американских учёных и комментаторов в сфере международных отношений выражают шок как по поводу её исполнения, так и по поводу правовой аргументации. Среди союзников США реакция оказалась осторожной — вплоть до уклончивости. Так, премьер-министр Великобритании отказался давать содержательные комментарии, отметив, что ему необходимо сначала обсудить этот вопрос с президентом Трампом, и подчеркнув, что Соединённое Королевство не участвовало в военной операции. Заявления внешнеполитических ведомств ЕС и Турции выглядели заметно размытыми. Преобладающее настроение — ожидание: ожидание фактов, ожидание деталей, ожидание более чёткой правовой картины. И эти детали — медленно и выборочно — продолжают появляться.

Можно предположить, что с точки зрения администрации Трампа наиболее сильный аргумент против обвинений в нарушении международного права заключается в отсутствии классического военного вторжения. Не было продолжительных операций с «сапогами на земле» (boots on the ground) со стороны американских войск на территории Венесуэлы, не было длительной оккупации и не было объявленной войны. В такой интерпретации отсутствие традиционного вторжения означает отсутствие военного вмешательства в классическом понимании, а следовательно — и нарушения международного права. То, что произошло, согласно этой логике, представляло собой краткосрочную, высокоточно спланированную специальную операцию, которая, по имеющимся данным, длилась около тридцати минут (а не четыре года, как в некоторых других случаях).

Ключевой вопрос заключается в том, кто именно задержал президента Николаса Мадуро. Было ли это внешнее применение силы или внутренний сдвиг власти? Одна из версий событий предполагает дворцовый переворот: члены ближайшего окружения Мадуро задержали его и передали американским силам специального назначения. В таком сценарии вертолёты и логистические средства могут интерпретироваться не как инструменты вторжения, а как помощь, оказанная новой власти: американские военные находились там потому, что их пригласили легитимные власти Венесуэлы. Важно также напомнить, что Соединённые Штаты и Европейский союз на протяжении длительного времени не признавали Мадуро легитимным президентом Венесуэлы. В сугубо юридической трактовке Вашингтон рассматривал его как нелегитимного правителя — а в некоторых нарративах даже как главу наркокартеля, узурпировавшего власть. В рамках этой логики, когда США публично пригрозили вторжением, часть венесуэльской элиты предпочла договориться, самостоятельно устранить Мадуро и передать его американской стороне. Формула стара как мир. С этой точки зрения Соединённые Штаты лишь приняли под свою юрисдикцию свергнутого лидера (или криминала), а не свергали суверенное правительство.

Однако именно здесь дискуссия становится одновременно куда более тревожной — и куда более интересной. Если принять такую логику, почему Россия или Китай не могли бы применить аналогичное обоснование в других случаях? Почему любая крупная держава не может объявить того или иного лидера нелегитимным, договориться с внутренними элитами и устранить его под прикрытием правовой неопределённости? Возникает стандартная логика «почему им можно, а нам нет?». В этот момент мы оказываемся на ещё более опасно размытом поле, где центральным критерием становится не формальный суверенитет (арена юриспруденции), а политическая легитимность (арена политической науки).

(Продолжение следует ниже)

@CPBView

(Начало текста выше)

Политическая наука сталкивается с проблемой определения легитимности на протяжении всего своего существования. Универсального определения не существует. Никто точно не может определить, когда у лидера есть легитимность, а когда её нет — как говорится, политическая наука в этом вопросе бессильна. Тем не менее один практический критерий постоянно проявляется как в теории, так и в истории: способность лидера мобилизовать население в критический момент. Если лидер способен мобилизовать общество для защиты политического порядка, он воспринимается как легитимный; если не способен — его легитимность рушится.

По этому критерию Мадуро потерпел поражение. Он не сумел мобилизовать массы в свою защиту. Общество не приняло его как легитимного лидера — почти никто не встал на его сторону. Более того, согласно появляющимся сообщениям, члены его собственной команды вели отдельные переговоры, задержали его и передали иностранным силам. Для сравнения достаточно вспомнить Украину в 2022 году. Уже в течение первых часов после начала российского вторжения украинское общество чётко распознало российские войска как захватчиков и массово мобилизовалось, вступая в подразделения территориальной обороны. Независимо от политических симпатий, эта реакция однозначно закрепила легитимность Владимира Зеленского. Соответственно, действия против него были — и остаются — незаконными с точки зрения международного права. Примечательно, что как только президент Путин отказался признавать президента Зеленского легитимным лидером, его рейтинги начали расти — что лишь подчёркивает наличие чётких признаков того, когда лидер является легитимным, а когда — нет.

Применяя аналогичную логику, можно анализировать и другие случаи. Во время мятежа ЧВК «Вагнер», когда силы Евгения Пригожина продвигались по территории России в сторону Москвы, не было заметной народной мобилизации, направленной на их остановку. Напротив, в городах, где они останавливались, наблюдалась заметная общественная симпатия к мятежникам. Не говоря уже о широко разошедшихся видеозаписях с генералами российской армии, которые фактически были готовы передать им руководство, произнося: «Забирайте». Ключевую же роль в нейтрализации ситуации сыграл Александр Лукашенко — иностранный лидер, который вступил в переговоры с Пригожиным и, по сообщениям, дал понять, что белорусские войска могут «встретить» его, если тот двинется дальше. Этот контраст весьма показателен.

В том же ключе можно сравнить, как президент Эрдоган действовал во время попытки государственного переворота в Турции и как Президент Алиев действовал во время войны 2020 года: в обоих случаях имела место беспрецедентная социальная и политическая мобилизация общества.

Если легитимность определяется не формальными титулами, а реальной мобилизацией общества, то граница между законными и незаконными действиями становится более различимой — но одновременно и более тревожной. Международное право (или же ее интерпретация) в таком случае всё в большей степени зависит не от писаных норм, а от политической реальности. А эта реальность формируется готовностью общества в решающий момент встать на защиту своего лидера. Если в этот момент определяется, что вы — легитимный лидер, то есть общество признаёт вас своим сувереном, любые действия извне против вас являются вмешательством в суверенитет государства. Если же нет — вы превращаетесь в криминального лидера, и правительство США и реальное правительство Венесуэлы могут договориться о вашей экстрадиции. Здесь логика становится предельно простой.

Является ли такая основа устойчивым фундаментом для международного порядка — вопрос, на который ответа пока нет.

@CPBView

Мы, возможно, становимся свидетелями формирования новой стратегии, направленной против вызовов существующему миропорядку, возглавляемому Соединёнными Штатами.

Не является секретом, что риторика и политические решения президента США Дональда Трампа зачастую отсылают к стратегическому мышлению американских лидеров конца 1970-х — 1980-х годов. Известный лозунг «Make America Great Again» является прямым производным от рейгановского «Let’s Make America Great Again», тогда как возрождённый акцент на «войне с наркотиками» — первоначально начатой при президенте Ричарде Никсоне — служит ещё одним очевидным отголоском той эпохи.

В период президентства Рейгана Центральная Америка стала регионом, где политика США носила наступательный характер. В Никарагуа Рейган рассматривал сандинистское правительство как марксистский прокси-режим и поддерживал «контрас». В Сальвадоре и Гватемале Вашингтон поддерживал антикоммунистические структуры, руководствуясь убеждением, что утрата Центральной Америки приведёт к региональному «эффекту домино».

В примечательной исторической параллели, после венесуэльского кейса президент Трамп теперь имеет собственную военную операцию, что напоминает интервенцию президента Джорджа Буша-старшего против Мануэля Норьеги — фактического правителя Панамы. Хотя контексты различаются, символическая преемственность бросается в глаза.

Это закономерно поднимает вопрос о том, какие ещё стратегические шаблоны 1980-х годов могут быть реанимированы. Одним из вариантов может стать модернизированная версия рейгановской программы «Звёздные войны», которая вынудила Советский Союз резко нарастить военные расходы в условиях, когда его экономическая база уже не могла выдерживать подобного давления. В сочетании с устойчиво низкими ценами на нефть это стало смертельно опасной комбинацией для советской системы. Примечательно, что президент Трамп уже подаёт сигналы о намерении воздействовать на мировые нефтяные рынки через давление на Саудовскую Аравию, возрождая ещё один инструмент.

На этом фоне закономерно возникает вопрос, не стимулирует ли современная стратегия США милитаризацию Китая с предсказуемыми экономическими издержками. Президент Трамп прямо обозначил в Стратегии национальной безопасности курс на вытеснение Китая из Западного полушария. Тот факт, что венесуэльский лидер был задержан всего через несколько часов после встречи с китайской делегацией, можно считать брошенной перчаткой на лицо.

С точки зрения реалистской и неореалистской школ международных отношений стратегическая логика достаточно проста. Соединённые Штаты выигрывают от помещения своих конкурентов в состояние затяжных дилемм безопасности. Когда соперники вынуждены отдавать приоритет оборонным расходам, стратегическому сдерживанию и проецированию силы, они неизбежно перенаправляют ресурсы от гражданских инноваций, социального развития и долгосрочной экономической конкурентоспособности. Это не случайный побочный эффект соперничества великих держав, а хорошо известный механизм навязывания издержек — и механизм, доказавший свою эффективность в случае Советского Союза. Исторически военная сверхнагрузка Советского Союза в значительной степени способствовала экономической стагнации и последующему системному коллапсу.

Такая динамика чревата тем, что ведущие державы окажутся втянутыми в новую гонку вооружений — уже не ограниченную ядерным паритетом, а основанную на устойчивой милитаризации экономических и технологических сфер. Современная Россия при президенте Путине уже глубоко вовлечена в масштабные военные расходы, сопряжённые с серьёзными долгосрочными экономическими издержками. В Иране КСИР (SEPAH) и другие силовые структуры последовательно ставят соображения безопасности выше экономического благополучия, что приводит страну к тяжёлому структурному напряжению. Китай же теперь сталкивается с необходимостью отвечать стратегический вызов в Венесуэле — и, возможно, в других странах региона — с далеко идущими последствиями для собственных экономических и оборонных приоритетов.

@CPBView

Венесуэльский кейс носит глубоко многомерный характер и требует тщательного межсекторного анализа сразу в нескольких областях. Любая попытка свести его к одному политическому измерению неизбежно упустит более глубокие динамики, формирующие нынешний механизм внешнеполитического принятия решений в Вашингтоне.

Внешняя политика США остаётся крайне сложным процессом, определяемым правовыми рамками, межведомственной координацией, союзническими обязательствами и стратегической преемственностью. Вместе с тем при президенте Дональде Трампе внешняя политика США заметно изменилась как по стилю, так и по структуре. Традиционный акцент на процедурах, выработке консенсуса и бюрократической непрерывности уступил место более персонализированному, ориентированному на лидера и результат подходу. Не является секретом, что высокопоставленные американские чиновники — прежде всего Марко Рубио, в том числе через собственную активность в социальных сетях — фактически продемонстрировали существование различных политических группировок вокруг президента Дональда Трампа. В самом общем виде можно выделить два лагеря.

В одну группу входят Джей Ди Вэнс, Стив Уиткофф и Джаред Кушнер, которые, как правило, отдают предпочтение транзакционной дипломатии, закулисным переговорам и ориентированным на сделки подходам на различных направлениях. При этом Джей Ди Вэнс всё чаще действует исходя из собственной стратегической логики и политических амбиций, временами отходя даже от этой группы и сближаясь с ядром движения MAGA.

Однако на венесуэльском направлении, очевидно, одержала верх команда Марко Рубио. Акцент на Западное полушарие, давление на режим и восстановление доминирующей роли США в Латинской Америке напрямую отражают давние идеологические и стратегические приоритеты Рубио — сына кубинских мигрантов. Таким образом, Венесуэла представляет собой не просто отдельный эпизод внешней политики, а внутреннюю победу в стратегической иерархии администрации Трампа.

Команда Стива Уиткоффа, в свою очередь, добилась ощутимых успехов на других направлениях. Её подход принёс результаты на армяно-азербайджанском треке и в отдельных контекстах Ближнего Востока, где прагматичное взаимодействие и гибкое посредничество дали измеримые итоги. В то же время на российско-украинском направлении этот лагерь в целом не довели дело до-конца : закулисная дипломатия и ориентация на сделки не привели к стратегическим прорывам. Отчасти благодаря позиции европейских дипломатов, которые в целом ощущают себя более близкими к линии Рубио, была принята условно нейтрально-проукраинская позиция. Итог этого подхода мы наблюдали всего несколько дней назад.

Недавние события — включая аррест российских нефтяных танкеров в открытом море — также могут отражать растущее влияние лагеря Рубио и своего рода расширение венесуэльского кейса. Эти действия соответствуют более жёсткой логике сдерживания и косвенному давлению на экономические жизненные линии Москвы. Если президент Путин в конечном итоге пойдёт на определённые компромиссы, нельзя исключать, что эта архитектура давления будет ретроспективно приписана политике, ассоциируемой с Рубио.

Наконец, новая Стратегия национальной безопасности США с её явным приоритетом «Западного полушария» создаёт институциональную и доктринальную основу для данного сдвига. Рассмотрение Америк как ключевого стратегического театра позволяет предположить, что в этом направлении можно ожидать дальнейших решительных действий и, возможно, новых побед для президента Трампа со стороны команды Рубио. В этом смысле Венесуэла может оказаться не изолированным случаем, а первой главой более широкой полушарной перекалибровки — и одновременно пространством для дальнейшего усиления политической роли Марко Рубио.

@CPBView

Конец благодарности: Европа, Америка и Россия после холодной войны

Эпоха европейской и американской благодарности России за бескровное завершение холодной войны подошла к концу.

Два недавних события символизируют этот сдвиг. Во-первых, ключевые европейские акторы — Германия, Франция и Великобритания — достигли договорённости о размещении своих вооружённых сил на территории Украины как для защиты самой Украины, так и в интересах общеевропейской безопасности. Во-вторых, Береговая охрана США перехватила и задержала российский нефтяной танкер, шедший под российским флагом, несмотря на присутствие поблизости российских подводных лодок — элементов российской ядерной триады. Оба этих шага были бы практически немыслимы ещё несколько десятилетий назад.

В конце 1980-х — начале 1990-х годов европейцы и американцы испытывали глубокую благодарность к российскому руководству за то, что холодная война не переросла в Третью мировую и завершилась относительно бескровно. Особенно выиграла от этого Германия — ведущая экономика ЕС, — поскольку Россия не препятствовала мирному объединению страны. Эти события имели историческое значение и заложили основы послевоенных отношений после холодной войны.

В рамках этого урегулирования Россия автоматически унаследовала место СССР в СовБезе ООН. Когда республики СССР начали провозглашать независимость, западное признание в значительной степени следовало за позицией Москвы: США и Европа оперативно признавали прежде всего те государства, чью независимость признала Россия. Сформировалась идея мирной Европы «от Лиссабона до Владивостока». Европейские акторы с осторожностью относились к поддержке стратегических проектов, обходящих Россию. Показателен пример газопровода NABUCCO, который так и не был реализован в изначальном виде: Азербайджану в итоге пришлось раздробить эту концепцию и реализовать её самостоятельно через Южный газовый коридор, TANAP и TAP. Российское мнение продолжало играть важную роль в региональных делах, особенно в вопросах урегулирования конфликтов; это отражалось и в статусе России как «первой среди равных» в Минской группе ОБСЕ.

Когда Россия впервые нарушила европейскую архитектуру безопасности в 2008 году в ходе войны против Грузии, фактор благодарности всё ещё оказывал влияние. Европейские лидеры, прежде всего президент Николя Саркози, стремились вернуть ситуацию в русло нормальности. Аналогичный подход проявился и в 2014 году после аннексии Крыма, когда Ангела Меркель оказался в авангарде усилий по стабилизации отношений. В обоих случаях логика была схожей: какими бы ни были действия России, она всё ещё воспринималась как держава, завершившая холодную войну без глобальной катастрофы. На фоне этого достижения события 2008 и 2014 годов в западном восприятии выглядели серьёзными, но ещё не экзистенциальными.

Даже первоначальная реакция на полномасштабное вторжение России в Украину в 2022 году отражала остатки этого мышления. Однако четыре года войны и усиливающееся в Европе убеждение, что следующей целью может стать другая европейская страна, радикально изменили восприятие. Происходящее всё чаще рассматривается не как региональный конфликт, а как возможная прелюдия к Третьей мировой войне — той самой войне, которую, как считалось, Россия сознательно не допустила в конце 1980-х годов.

Образ американских моряков, поднимающихся на борт российского нефтяного танкера при фактическом игнорировании присутствия поблизости российских ядерных подводных лодок, носит глубоко символический характер. Он свидетельствует о том, что сдерживающая роль ядерного оружия — некогда абсолютного фактора ограничения эскалации — больше не воспринимается как безусловная. Страх, который ранее обеспечивал сдержанность, размывается, а вместе с ним исчезают и последние остатки благодарности времён холодной войны.

В итоге формируется принципиально иная стратегическая реальность — реальность, в которой история больше не предоставляет России дипломатического кредита, а сдержанность уже не гарантируется одной лишь памятью о прошлом.

@CPBView

Учитывая, что предыдущая публикация вызвала комментарии о нехватке подобного дискурса “благодарности” в российском информационном пространстве, считаем возможным добавить несколько пояснений, раскрывающих различия в восприятии.

На протяжении значительной части постхолодновоенного периода идея благодарности редко оформлялась в виде официальной политики и почти не фиксировалась в публичных документах, однако она заметно влияла на ожидания и сдержанность со стороны Европы и США. России в целом отдавали должное за то, что холодная война завершилась без скатывания в глобальную военную катастрофу, — достижение, которое позволило рассматривать ранний постсоветский период скорее как исторический переход, нежели как поражение.

Это восприятие было символически закреплено тем, что Михаил Горбачёв получил Нобелевскую премию мира за свою роль в мирном завершении холодной войны (да, попробуйте обсудить это с жителями Баку и других городов, где советская армия при его руководстве совершала зверства). Для западной аудитории эта награда воплощала более широкую веру в то, что крах советской системы, каким бы травматичным он ни был, открыл путь к постепенному включению России в более широкое европейское политическое и архитектурное пространство безопасности. В этой логике 1991 год означал освобождение от коммунизма, а не национальное унижение.

Для большинства политиков в Европе и США это было во многом аналогично тому, как Германия избавилась от нацистской идеологии. Существовало сильное убеждение, что путь интеграции послевоенной Германии в широкую европейскую семью наций может быть применён и к России. Главное различие заключалось в том, что для избавления от нацизма потребовалось выиграть мировую войну, тогда как россияне, как считалось, сами избавились от своей идеологии. Какой удивительный исторический успех!

Однако эта интерпретация так и не стала по-настоящему общей. Она существовала прежде всего в европейской и американской информационной среде — на международных конференциях, в дипломатических контактах и среди политико-экспертных элит. Российские дипломаты в 1990-е годы во многом выигрывали от такого подхода, а российские исследователи были хорошо осведомлены об этих дискуссиях на международных площадках. Но чего не произошло — так это трансляции этой логики в широкое внутреннее пространство. Российское общество так и не было социализировано в том же историческом нарративе, который доминировал в западных столицах.

Расхождение стало очевидным, когда Владимир Путин артикулировал иную интерпретацию истории. После того как он назвал распад Советского Союза «величайшей геополитической катастрофой XX века», смысл постхолодновоенного урегулирования внутри России радикально изменился. То, что на Западе воспринималось как трудная, но освобождающая трансформация, внутри страны стало пониматься как история утраты, несправедливости и навязанной слабости.

Представим себе, что канцлер ФРГ Вилли Брандт во время официального визита в Польшу в декабре 1970 года не преклонил колени перед мемориалом Варшавского гетто, признавая роль Нацисткой Германии в Холокосте а, напротив, выступил там с речью о том, что поражение нацистской Германии в 1945 году было «величайшей катастрофой XX века». Тогда вместо «Kniefall von Warschau» (Варшавского коленопреклонения) мы бы получили условную «варшавскую речь» немецкого лидера, заявляющего о недовольстве мировым порядком. Именно так сегодня знаменитая мюнхенская речь президента Путина звучит для большинства европейских лидеров.

В то время как европейская и американская аудитория ожидала от России более откровенного разговора о сталинском терроре, о депортациях и унижениях целых народов — чеченцев, крымских татар, ахыска-турок и многих других, о черкесской трагедии XIX века, — в России начали устанавливать памятники Сталину.

(Продолжение следует ниже)

@CPBView

(Начало текста выше)

Пока в Европе шёл активный пересмотр колониального наследия ХVII-XIX века и его последствий, Россия не рассматривала свои военные кампании в тоже время в Украине, Сибири, Центральной Азии и на Южном Кавказе как колонизацию (достаточно вспомнить недавнее интервью президента Алиева, где он прямо называет это «колонизацией» как реакция из мест). Эти территории, согласно российскому нарративу, просто «вошли в состав» или были «включены» в состав Российской империи. А Советский Союз установился по приглашению Бакинских коммунистов.

В результате в российском дискурсе европейские империи XVIII–XIX веков якобы жестоко завоёвывали неевропейские народы, тогда как подданные Российской империи «добровольно присоединялись». В 1990-е и 2000-е годы (вплоть до президентства Трампа и подъёма крайне правых в Европе) на Западе было модно переосмыслять собственные исторические ошибки, но это уже отдельная тема.

Этот разрыв в интерпретациях породил более глубокое структурное непонимание. Европейские акторы рассматривали взаимодействие с Россией и другими постсоветскими государствами как постепенную институциональную интеграцию — через экономические связи, политический диалог и общие нормы. В Москве же тот же процесс всё чаще воспринимался как стратегическое давление, особенно на фоне расширения НАТО. То, что в Брюсселе понимали как интеграция, Кремль воспринимал как угрозу.

Главная ирония этой ситуации (шокирующая для многих европейских политиков и исследователей) заключается в том, что Россия в конце 2000-х и на протяжении 2010-х годов называла европейские страны «импотентными» (кстати, намного раньше Президента Трампа) и высмеивала их военные возможности, одновременно жалуясь на «натовское наступление». Война в Украине в российском объяснении в значительной степени подаётся как ответ на «ужасное приближение НАТО к российским границам» и ощущение угрозы.

Можно представить шок европейских лидеров, которые в постхолодновоенную эпоху сознательно демонтировали свои военные возможности, будучи убеждёнными, что война на европейском континенте осталась в прошлом навсегда. Ведь коммунизм был ликвидирован бескровно, и, как казалось, больше не будет новых войн! С 1991 года европейские правительства методично сокращали армии, отменяли призыв и хронически недофинансировали оборону. И теперь — удивление и недоумение каждый раз, когда звучат российские обвинения в том, что Европа якобы готовилась напасть на Россию, а потому Москве пришлось начать войну в Украине «для самообороны». Как говорит Президент Путин «не мы начали эту войну». Единственная армия НАТО в Европе которая было обороспособным до 2022 года это было Турция- надеюсь не надо объяснять тонкости Турецко-Российских отношений этого периода.

В 2000–2010-е годы, многие в Европе и США полагали, что Россия со временем придёт к пониманию, схожему с послевоенным немецким: что системный крах можно трактовать как освобождение от разрушительной идеологии. Показательный пример — слова канцлера Германии Фридриха Мерца, который, отвечая президенту Трампу на вопрос о высадке союзников в 1944 году, отметил, что день «Д» был также днём освобождения Германии. В этих сравнениях скрывалось ожидание, что и Россия когда-нибудь увидит в 1991 году не унижение, а эмансипацию.

Этого не произошло. Россия выбрала иную историческую аналогию — ту, в которой распад означает поражение, а не освобождение. К середине 2010-х годов нарратив благодарности исчез не только из российского дискурса, но начал угасать и в европейском, и в американском. То, что прежде служило психологическим буфером, утратило значение по мере ужесточения восприятия и углубления стратегического недоверия.

В ретроспективе этот период выглядит не как неизбежное движение к конфронтации, а как упущенный дипломатический момент. Благодарность существовала, но асимметрично. Интеграция предлагалась, но воспринималась как окружение. Исторические смыслы расходились, даже когда сотрудничество внешне продолжалось. В конечном счёте рухнул не просто набор политик, а общее понимание прошлого.

@CPBView

Трамп ясно дает понять кто ему на стол кладет записки. А почему это важно, пару дней назад объяснили уже тут: https://news.1rj.ru/str/CPBView/499

@CPBView

В эпоху, когда иностранных лидеров увозят просто так, объявление о смерти иногда выглядит самым безопасным выходом.

@CPBView

На что стоит обратить внимание в развитии событий в Иране?

Текущие события в Иране не следует рассматривать через ту же призму, что и политическую турбулентность в Венесуэле. Иранское общество значительно более сложное, многослойное и политически опытное. Иранское государство, в свою очередь, хорошо привыкло к протестным движениям: начиная как минимум с 2008 года, оно неоднократно сталкивалось с волнами недовольства — и выживало, сочетая принуждение, кооптацию и мобилизацию.

Отличительной чертой нынешнего момента является не новизна самих протестов, а наложение сразу нескольких факторов давления. Иранская экономика продолжила ухудшаться, усиливая социальную усталость и общественное раздражение. На внешнем контуре публичные заявления президента Трампа в поддержку протестных сил изменили международный тон, пусть и не баланс сил. Наконец, и это особенно важно, события разворачиваются после краткого, но значимого 12-дневного военного поражения от Израиля, которое оказало психологическое воздействие как на уверенность режима, так и на общественное восприятие.

Тем не менее устойчивость иранской системы не стоит недооценивать. Режим по-прежнему опирается на значительную базу сторонников и неоднократно демонстрировал способность мобилизовать их в условиях экзистенциальных вызовов. Одновременно оппозиционные настроения остаются широкими, но фрагментированными. Нынешние протесты в значительной степени безлидерны и лишены внятной политической программы или институциональной структуры. Этот вакуум лидерства настолько заметен, что единственной узнаваемой фигурой, получающей определённую видимость в отдельных протестных кругах, остаётся представитель династии Пехлеви — что едва ли может служить объединяющей или очевидно жизнеспособной альтернативой. В таких условиях перспективы решающего политического прорыва остаются неопределёнными.

Для Азербайджана эти процессы несут в себе как риски, так и возможности.

Наиболее серьёзная потенциальная угроза связана с неконтролируемой эскалацией. Сценарий внутреннего хаоса в Иране может дестабилизировать южные регионы страны с прямыми эффектами для Азербайджана (при этом было бы ошибкой забывать про похожие риски на северных рубежах).

В то же время возможный стратегический выигрыш для Азербайджана весьма значителен. Каждая новая фаза региональной турбулентности парадоксальным образом вновь высвечивает скрытый геополитический потенциал Азербайджана. До 2020 года Азербайджан часто воспринимался на международной арене как небольшое, богатое нефтью государство, обременённое утратой значительной части международное признанных территорий и ограниченнии военнымы возможностями. Победа в Карабахе, последовательное дипломатическое маневрирование, полное освобождение территории от иностранного военного присутствия, напряжённость в российско-азербайджанских отношениях и выстроенная с тех пор государственная стратегия существенно изменили этот образ.

В последние годы международное внимание всё чаще сосредотачивается на азербайджанских общинах в Иране, что делает сам Азербайджан более заметным для глобальных наблюдателей. Эта видимость не случайна — она является частью накопленных стратегических приобретений Баку. Репутация Азербайджана как актора, способного формировать события, а не лишь реагировать на них, продолжает укрепляться. Вопросы о влиянии Азербайджана на иранских азербайджанцев (независимо от того, готов ли Баку использовать этот фактор или нет), о его способности воздействовать на динамику на северных и южных границах — всё, что происходит по периметру азербайджанских рубежей, привлекает к Баку всё больше внимания.

В итоге, несмотря на сохраняющуюся непредсказуемость внутренних процессов в Иране, Азербайджан всё более осознаёт, что его собственные геополитические позиции — или, по крайней мере, восприятие этих позиций — продолжают укрепляться.

@CPBView

Как Европа собирается бороться с аппетитом президента Трампа к Гренландии?

День начался с простого, но показательного вопроса: «Европа отправляет солдат в Гренландию, но всего 35 человек. Например, такие страны, как Норвегия и Швеция, направили одного-двух офицеров. Почему эти цифры такие маленькие?»

Мой краткий ответ был прямолинейным: Европа делает ставку скорее на символическое присутствие в Гренландии, чем на реальное военное присутствие. Сколько бы солдат европейские государства ни направили в Гренландию, если Соединённые Штаты решат провести полномасштабную операцию, Европа не сможет остановить это силой. Дело не в том, что европейцы слабые или равнодушные, а в том, что баланс сил в корне асимметричен. В такой ситуации «сдерживание» становится скорее политическим понятием, чем реальностью поля боя.

Так в чём же может заключаться реальная стратегия Европы по противодействию аппетиту президента Трампа к Гренландии?

Она удивительно проста: стать частью внутреннего процесса принятия решений в США.

Чтобы понять, почему, нужно обратиться к одной важной исторической и институциональной особенности Соединённых Штатов (и, в другой форме, Великобритании).

С 1789 года Соединённые Штаты функционируют в рамках одной и той же конституционной системы, установленной Конституцией США, хотя она и развивалась благодаря поправкам, судебным интерпретациям и политической практике.

С 1066 года в Англии существует устойчивый институт монархии и традиция государственности, сформировавшиеся после нормандского завоевания. А с 1689 года, после Билля о правах и закрепления конституционной монархии, страна действует в рамках в целом непрерывной правовой и конституционной системы. (Иногда шутят, что Британия — это страна, у которой нет «Дня независимости».)

Очень немногие государства в мире могут претендовать на столь долгую и непрерывную юридико-политическую преемственность. Среди неевропейских стран ближе всего к этому подходит Япония — хотя и не полностью. (Саудовскую Аравию здесь не включаем из-за разрывов, связанных с османо-саудовскими войнами.) Большинство других стран (особенно страны БРИКС), даже те, которые гордятся древними цивилизациями, не могут утверждать, что их политическая система и юридическая легитимность столь же непрерывны. Иран может говорить о 2 500 годах истории, но его нынешний политический порядок начинается с 1979 года. Значит, в контексте непрерывности политико-правовой системы отправной точкой современной иранской государственности является именно 1979 год (всего за 12 лет до восстановления независимости Азербайджана после распада СССР), а всё остальное — история, исторические нарративы и мифы. Современная система Китая начинается с 1949 года. Современная конституционная система Индии сформировалась в середине XX века. Россия пережила как минимум три крупных системных трансформации в XX веке. Турецкая республика в нынешнем виде существует с 1923 года. Многие европейские государства приняли свои действующие конституции после Второй мировой войны (хотя есть исключения, включая конституционные монархии Северной Европы).

Это важно потому, что помогает понять, почему Соединённые Штаты исторически гораздо больше доверяли своей внутренней правовой и конституционной логике, чем международному праву. Международные нормы могут влиять на дипломатическую среду, но американское политическое поведение в конечном счёте определяется внутренней легитимностью: Конгрессом, судами, выборами и конституционными полномочиями. Именно поэтому США не являются участником многих международных правовых инициатив и режимов — даже некоторых из тех, которые сами помогали формировать. Вступление в подобные инициативы означает подчинение юридико-политической реальности, созданной международным сообществом — группой стран с менее развитой политической культурой и менее устойчивой политико-правовой легитимностью.

(Продолжение следует ниже)

@CPBView

(Начало текста выше)

Во время Brexit одним из ключевых аргументов Великобритании был вопрос Европейского суда по правам человека: судьи, делегированные странами с очень ограниченным политико-правовым опытом, могли отменять решения британских судов, что воспринималось как неприемлемое. В этом контексте становится понятным, почему международный бизнес часто предпочитает правовые системы США или Великобритании: их сила не только в институтах, но и в долговечности и предсказуемости.

С этой точки зрения лучшая реакция Европы на гренландские амбиции Президента Трампа — не делать вид, будто она способна «мускулами» пересилить Соединённые Штаты в Арктике. Лучший ответ Европы — политизировать вопрос внутри Вашингтона: работать с антитрамповскими силами, выстраивать альянсы в Конгрессе, мобилизовать медиа и экспертное сообщество и влиять на внутренний расчёт выгод и издержек любого агрессивного шага.

Если бы президент Трамп решил «зайти» и взять Гренландию под контроль, политические последствия были бы куда сложнее любого военного сценария. Дания — союзник по НАТО; военные действия США вызвали бы масштабный кризис внутри альянса. Что тогда будет с американскими военными базами по всей Европе? И как отреагирует остальной мир — который может начать воспринимать эти базы не как инструмент обороны, а как ресурс для неожиданных решений президента Трампа?

Все внимательно следят за недавним визитом премьер-министра Канады в Китай. Чем больше президент Трамп создаёт непредсказуемую среду для традиционных союзников, тем активнее они будут искать способы обеспечить свою безопасность при меньшей зависимости от американского присутствия. Ранее Япония уже пыталась выстраивать более нюансированные политико-безопасностные отношения с Китаем. Могут ли страны ЕС последовать примеру канадского и японского премьеров и начать искать отношения с Китаем, менее зависимые от США? С той самой страной, которую президент Трамп пытается «укротить»? Хотят ли этого ключевые лица в Конгрессе — и республиканцы, и демократы? Нет. Хотят ли европейские лидеры и другие давние союзники США уходить от международного порядка, основанного на американском лидерстве? Нет.

Тогда почему бы им не работать совместно внутри американской политической системы, чтобы нейтрализовать аппетит президента Трампа к Гренландии? Противостоять президенту Трампу внутри США — с опорой на те центры силы, которые понимают, насколько важен союз США и ЕС, — намного рациональнее, чем мобилизовать население на гипотетическую конфронтацию с США и отправлять его в Гренландию.

Это отчасти напоминает выбор, который стоял перед президентом Путиным в феврале 2022 года: либо выстраивать влияние через внутренние процессы и опору на лояльные группы, либо собрать 160-тысячную группировку и пойти на прямое силовое решение против Украины. Европа, обладая более развитыми политическими институтами и более зрелой политической культурой, логично выбирает путь достижения целей через механизмы политического взаимодействия. Европейские политики уже не раз добивались своего (или почти добивались) именно таким способом — почему бы не попытаться и сейчас?

Короче говоря, Европа не сможет заблокировать Америку в Гренландии военным путём. Но она может попытаться заблокировать Трампа политически — изнутри самой американской системы. Возможно, это и есть самый реалистичный вариант.

@CPBView

Для тех, кто хочет хорошо провести остаток выходных, вот рекомендация фильма: Operation Odessa. (С русским дубляжом)

Он рассказывает безумную, но реальную историю о том, как одна команда в начале 1990-х пыталась достать российскую подводную лодку для наркокартеля. Стоит посмотреть, если вам нравится геополитика с чувством юмора.

@CPBview

https://youtu.be/jGPax38eJPo

Отношения между США и Азербайджаном вышли на самый высокий уровень со времён 1990-х годов. То, что формируется сейчас, — это не просто краткосрочный политический момент, а долгосрочная рамка, которая, вероятно, будет определять сотрудничество на десятилетия вперёд — независимо от того, какая администрация придёт следующей в Вашингтоне.

Эта новость также прозвучала в символичный момент: Азербайджан был объявлен поставщиком газа для Германии и Австрии, что подчёркивает его растущую роль в обеспечении энергетической безопасности Европы и развитии её транспортно-логистической связанности. Это говорит о многом…

@CPBView

Послание президента Трампа о продаже оружия Азербайджану сразу же вернуло в повестку старую дискуссию: что это будет означать в контексте 907-й поправки. На протяжении десятилетий раздел 907 Закона США о поддержке свободы (Freedom Support Act) вводил ограничения на прямую помощь правительства США Азербайджану, что сделало этот вопрос одним из самых политически чувствительных досье в американо-азербайджанских отношениях.

В то же время продажа американского вооружения не обязательно требует полной отмены 907-й поправки, поскольку не вся оборонная кооперация оформляется как «помощь», а Вашингтон исторически опирался на механизмы исключений (waivers) и специальные правовые полномочия, чтобы сохранять работоспособность сотрудничества в сфере безопасности, когда это соответствовало более широким приоритетам, например после 9/11. Тем не менее нынешний момент может усилить политическое давление в пользу более постоянного решения: Азербайджан может всё настойчивее требовать ясности, а Белый дом — использовать оружейный трек как предлог, чтобы подтолкнуть Конгресс к отмене ограничений. Полная отмена сделала бы сотрудничество более предсказуемым.

Учитывая личную близость лидеров США и Азербайджана, можно смелее смотреть на перспективы и предположить, что эта сделка призвана символизировать полную отмену пресловутой 907-й поправки. А это уже имеет более широкие политические и геополитические последствия: такой шаг посылает всем ясный сигнал о том, что Азербайджан полностью и открыто (а не косвенно — через Израиль и Турцию) интегрируется в американские оборонные механизмы. Ни одна страна не продаёт оружие государству, если считает, что в будущем оно может быть использовано против неё.

@CPBView

Департамент Войны США (Пентагон) опубликовал свою Национальную оборонную стратегию (не следует путать с Национальной стратегией безопасности).

Одна из наиболее показательных формулировок в документе — это то, как в нём описывается Россия: как «устойчивая, но управляемая угроза (для восточных членов НАТО) (!)» ("a persistent but manageable threat (to NATO’s eastern members)"). Такая риторика отражает общую стратегическую рамку администрации Трампа: Россия воспринимается как дестабилизирующий и опасный фактор, но не как ключевой вызов, определяющий долгосрочную траекторию США. Иными словами, Москва рассматривается как проблему, которую нужно сдерживать и ограничивать, а не как равного конкурента, способного менять глобальный баланс. Россия воспринимается как второстепенная, незначительная сила. Глава МИД РФ Сергей Лавров может сколько угодно раз надевать футболку с надписью «СССР» на встречу на Аляске, подавая сигнал о том, что Россия вернулась в статус второй мировой державы, которая «договаривается о судьбе мира», но в Вашингтоне это так не воспринимают. Как минимум два документа это подтверждают: Национальная стратегия безопасности (National Security Strategy) и теперь — Национальная оборонная стратегия (National Defence Strategy).

Именно поэтому то, что мы наблюдаем в отношениях президентов Путина и Трампа, не стоит трактовать как «любовь Вашингтона к Москве». Напротив, США всё чаще рассматривают Россию как силу, способную создавать нестабильность, но не требующую такого же уровня стратегического внимания, как основные драйверы глобальной конкуренции. Как отмечается в отчёте, одна только экономика Германии превосходит российскую экономику.

Ещё одна важная деталь — словарь, которым оперирует документ: в тексте регулярно встречаются выражения вроде «европейское НАТО» ("European NATO") и «неамериканское НАТО» ("Non-US NATO"). Вашингтон всё больше воспринимает европейский театр не как автоматическую сферу собственной ответственности, а как пространство, где европейцы должны брать на себя большую часть нагрузки. Поэтому в документе говорится, что Россия угроза для восточных членов НАТО.

Ранее мы уже говорили о формировании внутри НАТО новых центров силы: а) США, b) ЕС + Канада, c) Турция. Теперь этот документ ещё раз подтверждает данное предположение.

@CPBView

Хороших всем выходных и отличного настроения!

Если хочется провести остаток дня легко и с улыбкой — рекомендую посмотреть старую армейскую комедию «Операция “Петтикот”» (или «Операция “Нижняя юбка”») — Operation Petticoat. Классика с тёплым юмором, которая отлично подходит для спокойного уикенда.

https://youtu.be/f8Kvg2FpQeo

@CPBView

Главный итог Давоса–2026: Европа и США не могут договориться, кто является главным врагом.

Всемирный экономический форум 2026 года в Давосе выявил углубляющийся стратегический разрыв между Европой и Соединёнными Штатами в вопросе определения ключевой глобальной угрозы. Вашингтон остаётся твёрдо сосредоточенным на Китае и призывает Европу выстроить единый геополитический и экономический фронт для сдерживания усиления Пекина. Для США Китай является центральным системным соперником — в технологическом, военном и экономическом измерениях — и трансатлантическое единство рассматривается как критически важное условие успеха этой стратегии.

Брюссель, однако, смотрит на глобальную безопасность через другую призму. Для Европейского союза Россия остаётся наиболее непосредственной и экзистенциальной угрозой — с учётом географической близости, войны против Украины, продолжающихся попыток дестабилизации и долгосрочного влияния на европейскую архитектуру безопасности. Эту оценку в полной мере не разделяет Вашингтон, который всё больше смещает приоритеты в сторону Индо-Тихоокеанского региона, а не Восточной Европы, что создаёт трения в трансатлантическом стратегическом планировании. Для Вашингтона Россия — «устойчивая, но управляемая угроза» для восточноевропейских членов НАТО. США не рассматривают Россию как значимую силу, способную нарушить глобальный порядок, и считают, что с ней возможно добиться переговорного решения.

Европейские правительства в Давосе ясно дали понять, что не готовы участвовать в широком противостоянии с Китаем до тех пор, пока команда президента Трампа не подтвердит приверженность созданию надёжного и долгосрочного союза с Европой и Украиной против России. Если читать между строк выступлений европейских лидеров в Давосе, именно такая последовательность действий воспринимается в Европе как безальтернативная.

Наиболее заметным выступлением стала речь премьер-министра Канады — самой «европейской» страны в Америке. Накануне выступления он посетил Китай и попытался выстроить предсказуемые отношения, что можно трактовать как шаг, сделанный без учёта позиции Вашингтона по китайскому направлению. Похожий визит в Китай совершил президент Франции в начале декабря 2025 года, а к концу января 2026 года такие визиты ожидаются со стороны премьер-министров Великобритании и Финляндии.

Предыдущие администрации в Вашингтоне хорошо понимали эту европейскую «красную линию» и в целом признавали, что устойчивое единство по Китаю также зависит от твёрдой вовлечённости США в обеспечение безопасности Европы.

Ситуацию дополнительно осложняет то, что и ЕС, и Канада дали понять: хотя Китай остаётся стратегическим конкурентом, это также актор, чьи позиции зачастую можно оценивать через устоявшиеся модели государственного поведения. Одновременно политические колебания в Вашингтоне — обусловленные внутренней динамикой и акцентом на подход «Америка прежде всего» — вызвали у некоторых союзников вопросы относительно предсказуемости и преемственности американской вовлечённости. В этом контексте Давос–2026 подчеркнул не только различия в расстановке приоритетов по внешним вызовам, но и более широкую дискуссию о координации, доверии и долгосрочной устойчивости трансатлантического партнёрства.

@CPBView