Трамп ясно дает понять кто ему на стол кладет записки. А почему это важно, пару дней назад объяснили уже тут: https://news.1rj.ru/str/CPBView/499

@CPBView

В эпоху, когда иностранных лидеров увозят просто так, объявление о смерти иногда выглядит самым безопасным выходом.

@CPBView

На что стоит обратить внимание в развитии событий в Иране?

Текущие события в Иране не следует рассматривать через ту же призму, что и политическую турбулентность в Венесуэле. Иранское общество значительно более сложное, многослойное и политически опытное. Иранское государство, в свою очередь, хорошо привыкло к протестным движениям: начиная как минимум с 2008 года, оно неоднократно сталкивалось с волнами недовольства — и выживало, сочетая принуждение, кооптацию и мобилизацию.

Отличительной чертой нынешнего момента является не новизна самих протестов, а наложение сразу нескольких факторов давления. Иранская экономика продолжила ухудшаться, усиливая социальную усталость и общественное раздражение. На внешнем контуре публичные заявления президента Трампа в поддержку протестных сил изменили международный тон, пусть и не баланс сил. Наконец, и это особенно важно, события разворачиваются после краткого, но значимого 12-дневного военного поражения от Израиля, которое оказало психологическое воздействие как на уверенность режима, так и на общественное восприятие.

Тем не менее устойчивость иранской системы не стоит недооценивать. Режим по-прежнему опирается на значительную базу сторонников и неоднократно демонстрировал способность мобилизовать их в условиях экзистенциальных вызовов. Одновременно оппозиционные настроения остаются широкими, но фрагментированными. Нынешние протесты в значительной степени безлидерны и лишены внятной политической программы или институциональной структуры. Этот вакуум лидерства настолько заметен, что единственной узнаваемой фигурой, получающей определённую видимость в отдельных протестных кругах, остаётся представитель династии Пехлеви — что едва ли может служить объединяющей или очевидно жизнеспособной альтернативой. В таких условиях перспективы решающего политического прорыва остаются неопределёнными.

Для Азербайджана эти процессы несут в себе как риски, так и возможности.

Наиболее серьёзная потенциальная угроза связана с неконтролируемой эскалацией. Сценарий внутреннего хаоса в Иране может дестабилизировать южные регионы страны с прямыми эффектами для Азербайджана (при этом было бы ошибкой забывать про похожие риски на северных рубежах).

В то же время возможный стратегический выигрыш для Азербайджана весьма значителен. Каждая новая фаза региональной турбулентности парадоксальным образом вновь высвечивает скрытый геополитический потенциал Азербайджана. До 2020 года Азербайджан часто воспринимался на международной арене как небольшое, богатое нефтью государство, обременённое утратой значительной части международное признанных территорий и ограниченнии военнымы возможностями. Победа в Карабахе, последовательное дипломатическое маневрирование, полное освобождение территории от иностранного военного присутствия, напряжённость в российско-азербайджанских отношениях и выстроенная с тех пор государственная стратегия существенно изменили этот образ.

В последние годы международное внимание всё чаще сосредотачивается на азербайджанских общинах в Иране, что делает сам Азербайджан более заметным для глобальных наблюдателей. Эта видимость не случайна — она является частью накопленных стратегических приобретений Баку. Репутация Азербайджана как актора, способного формировать события, а не лишь реагировать на них, продолжает укрепляться. Вопросы о влиянии Азербайджана на иранских азербайджанцев (независимо от того, готов ли Баку использовать этот фактор или нет), о его способности воздействовать на динамику на северных и южных границах — всё, что происходит по периметру азербайджанских рубежей, привлекает к Баку всё больше внимания.

В итоге, несмотря на сохраняющуюся непредсказуемость внутренних процессов в Иране, Азербайджан всё более осознаёт, что его собственные геополитические позиции — или, по крайней мере, восприятие этих позиций — продолжают укрепляться.

@CPBView

Как Европа собирается бороться с аппетитом президента Трампа к Гренландии?

День начался с простого, но показательного вопроса: «Европа отправляет солдат в Гренландию, но всего 35 человек. Например, такие страны, как Норвегия и Швеция, направили одного-двух офицеров. Почему эти цифры такие маленькие?»

Мой краткий ответ был прямолинейным: Европа делает ставку скорее на символическое присутствие в Гренландии, чем на реальное военное присутствие. Сколько бы солдат европейские государства ни направили в Гренландию, если Соединённые Штаты решат провести полномасштабную операцию, Европа не сможет остановить это силой. Дело не в том, что европейцы слабые или равнодушные, а в том, что баланс сил в корне асимметричен. В такой ситуации «сдерживание» становится скорее политическим понятием, чем реальностью поля боя.

Так в чём же может заключаться реальная стратегия Европы по противодействию аппетиту президента Трампа к Гренландии?

Она удивительно проста: стать частью внутреннего процесса принятия решений в США.

Чтобы понять, почему, нужно обратиться к одной важной исторической и институциональной особенности Соединённых Штатов (и, в другой форме, Великобритании).

С 1789 года Соединённые Штаты функционируют в рамках одной и той же конституционной системы, установленной Конституцией США, хотя она и развивалась благодаря поправкам, судебным интерпретациям и политической практике.

С 1066 года в Англии существует устойчивый институт монархии и традиция государственности, сформировавшиеся после нормандского завоевания. А с 1689 года, после Билля о правах и закрепления конституционной монархии, страна действует в рамках в целом непрерывной правовой и конституционной системы. (Иногда шутят, что Британия — это страна, у которой нет «Дня независимости».)

Очень немногие государства в мире могут претендовать на столь долгую и непрерывную юридико-политическую преемственность. Среди неевропейских стран ближе всего к этому подходит Япония — хотя и не полностью. (Саудовскую Аравию здесь не включаем из-за разрывов, связанных с османо-саудовскими войнами.) Большинство других стран (особенно страны БРИКС), даже те, которые гордятся древними цивилизациями, не могут утверждать, что их политическая система и юридическая легитимность столь же непрерывны. Иран может говорить о 2 500 годах истории, но его нынешний политический порядок начинается с 1979 года. Значит, в контексте непрерывности политико-правовой системы отправной точкой современной иранской государственности является именно 1979 год (всего за 12 лет до восстановления независимости Азербайджана после распада СССР), а всё остальное — история, исторические нарративы и мифы. Современная система Китая начинается с 1949 года. Современная конституционная система Индии сформировалась в середине XX века. Россия пережила как минимум три крупных системных трансформации в XX веке. Турецкая республика в нынешнем виде существует с 1923 года. Многие европейские государства приняли свои действующие конституции после Второй мировой войны (хотя есть исключения, включая конституционные монархии Северной Европы).

Это важно потому, что помогает понять, почему Соединённые Штаты исторически гораздо больше доверяли своей внутренней правовой и конституционной логике, чем международному праву. Международные нормы могут влиять на дипломатическую среду, но американское политическое поведение в конечном счёте определяется внутренней легитимностью: Конгрессом, судами, выборами и конституционными полномочиями. Именно поэтому США не являются участником многих международных правовых инициатив и режимов — даже некоторых из тех, которые сами помогали формировать. Вступление в подобные инициативы означает подчинение юридико-политической реальности, созданной международным сообществом — группой стран с менее развитой политической культурой и менее устойчивой политико-правовой легитимностью.

(Продолжение следует ниже)

@CPBView

(Начало текста выше)

Во время Brexit одним из ключевых аргументов Великобритании был вопрос Европейского суда по правам человека: судьи, делегированные странами с очень ограниченным политико-правовым опытом, могли отменять решения британских судов, что воспринималось как неприемлемое. В этом контексте становится понятным, почему международный бизнес часто предпочитает правовые системы США или Великобритании: их сила не только в институтах, но и в долговечности и предсказуемости.

С этой точки зрения лучшая реакция Европы на гренландские амбиции Президента Трампа — не делать вид, будто она способна «мускулами» пересилить Соединённые Штаты в Арктике. Лучший ответ Европы — политизировать вопрос внутри Вашингтона: работать с антитрамповскими силами, выстраивать альянсы в Конгрессе, мобилизовать медиа и экспертное сообщество и влиять на внутренний расчёт выгод и издержек любого агрессивного шага.

Если бы президент Трамп решил «зайти» и взять Гренландию под контроль, политические последствия были бы куда сложнее любого военного сценария. Дания — союзник по НАТО; военные действия США вызвали бы масштабный кризис внутри альянса. Что тогда будет с американскими военными базами по всей Европе? И как отреагирует остальной мир — который может начать воспринимать эти базы не как инструмент обороны, а как ресурс для неожиданных решений президента Трампа?

Все внимательно следят за недавним визитом премьер-министра Канады в Китай. Чем больше президент Трамп создаёт непредсказуемую среду для традиционных союзников, тем активнее они будут искать способы обеспечить свою безопасность при меньшей зависимости от американского присутствия. Ранее Япония уже пыталась выстраивать более нюансированные политико-безопасностные отношения с Китаем. Могут ли страны ЕС последовать примеру канадского и японского премьеров и начать искать отношения с Китаем, менее зависимые от США? С той самой страной, которую президент Трамп пытается «укротить»? Хотят ли этого ключевые лица в Конгрессе — и республиканцы, и демократы? Нет. Хотят ли европейские лидеры и другие давние союзники США уходить от международного порядка, основанного на американском лидерстве? Нет.

Тогда почему бы им не работать совместно внутри американской политической системы, чтобы нейтрализовать аппетит президента Трампа к Гренландии? Противостоять президенту Трампу внутри США — с опорой на те центры силы, которые понимают, насколько важен союз США и ЕС, — намного рациональнее, чем мобилизовать население на гипотетическую конфронтацию с США и отправлять его в Гренландию.

Это отчасти напоминает выбор, который стоял перед президентом Путиным в феврале 2022 года: либо выстраивать влияние через внутренние процессы и опору на лояльные группы, либо собрать 160-тысячную группировку и пойти на прямое силовое решение против Украины. Европа, обладая более развитыми политическими институтами и более зрелой политической культурой, логично выбирает путь достижения целей через механизмы политического взаимодействия. Европейские политики уже не раз добивались своего (или почти добивались) именно таким способом — почему бы не попытаться и сейчас?

Короче говоря, Европа не сможет заблокировать Америку в Гренландии военным путём. Но она может попытаться заблокировать Трампа политически — изнутри самой американской системы. Возможно, это и есть самый реалистичный вариант.

@CPBView

Для тех, кто хочет хорошо провести остаток выходных, вот рекомендация фильма: Operation Odessa. (С русским дубляжом)

Он рассказывает безумную, но реальную историю о том, как одна команда в начале 1990-х пыталась достать российскую подводную лодку для наркокартеля. Стоит посмотреть, если вам нравится геополитика с чувством юмора.

@CPBview

https://youtu.be/jGPax38eJPo

Отношения между США и Азербайджаном вышли на самый высокий уровень со времён 1990-х годов. То, что формируется сейчас, — это не просто краткосрочный политический момент, а долгосрочная рамка, которая, вероятно, будет определять сотрудничество на десятилетия вперёд — независимо от того, какая администрация придёт следующей в Вашингтоне.

Эта новость также прозвучала в символичный момент: Азербайджан был объявлен поставщиком газа для Германии и Австрии, что подчёркивает его растущую роль в обеспечении энергетической безопасности Европы и развитии её транспортно-логистической связанности. Это говорит о многом…

@CPBView

Послание президента Трампа о продаже оружия Азербайджану сразу же вернуло в повестку старую дискуссию: что это будет означать в контексте 907-й поправки. На протяжении десятилетий раздел 907 Закона США о поддержке свободы (Freedom Support Act) вводил ограничения на прямую помощь правительства США Азербайджану, что сделало этот вопрос одним из самых политически чувствительных досье в американо-азербайджанских отношениях.

В то же время продажа американского вооружения не обязательно требует полной отмены 907-й поправки, поскольку не вся оборонная кооперация оформляется как «помощь», а Вашингтон исторически опирался на механизмы исключений (waivers) и специальные правовые полномочия, чтобы сохранять работоспособность сотрудничества в сфере безопасности, когда это соответствовало более широким приоритетам, например после 9/11. Тем не менее нынешний момент может усилить политическое давление в пользу более постоянного решения: Азербайджан может всё настойчивее требовать ясности, а Белый дом — использовать оружейный трек как предлог, чтобы подтолкнуть Конгресс к отмене ограничений. Полная отмена сделала бы сотрудничество более предсказуемым.

Учитывая личную близость лидеров США и Азербайджана, можно смелее смотреть на перспективы и предположить, что эта сделка призвана символизировать полную отмену пресловутой 907-й поправки. А это уже имеет более широкие политические и геополитические последствия: такой шаг посылает всем ясный сигнал о том, что Азербайджан полностью и открыто (а не косвенно — через Израиль и Турцию) интегрируется в американские оборонные механизмы. Ни одна страна не продаёт оружие государству, если считает, что в будущем оно может быть использовано против неё.

@CPBView

Департамент Войны США (Пентагон) опубликовал свою Национальную оборонную стратегию (не следует путать с Национальной стратегией безопасности).

Одна из наиболее показательных формулировок в документе — это то, как в нём описывается Россия: как «устойчивая, но управляемая угроза (для восточных членов НАТО) (!)» ("a persistent but manageable threat (to NATO’s eastern members)"). Такая риторика отражает общую стратегическую рамку администрации Трампа: Россия воспринимается как дестабилизирующий и опасный фактор, но не как ключевой вызов, определяющий долгосрочную траекторию США. Иными словами, Москва рассматривается как проблему, которую нужно сдерживать и ограничивать, а не как равного конкурента, способного менять глобальный баланс. Россия воспринимается как второстепенная, незначительная сила. Глава МИД РФ Сергей Лавров может сколько угодно раз надевать футболку с надписью «СССР» на встречу на Аляске, подавая сигнал о том, что Россия вернулась в статус второй мировой державы, которая «договаривается о судьбе мира», но в Вашингтоне это так не воспринимают. Как минимум два документа это подтверждают: Национальная стратегия безопасности (National Security Strategy) и теперь — Национальная оборонная стратегия (National Defence Strategy).

Именно поэтому то, что мы наблюдаем в отношениях президентов Путина и Трампа, не стоит трактовать как «любовь Вашингтона к Москве». Напротив, США всё чаще рассматривают Россию как силу, способную создавать нестабильность, но не требующую такого же уровня стратегического внимания, как основные драйверы глобальной конкуренции. Как отмечается в отчёте, одна только экономика Германии превосходит российскую экономику.

Ещё одна важная деталь — словарь, которым оперирует документ: в тексте регулярно встречаются выражения вроде «европейское НАТО» ("European NATO") и «неамериканское НАТО» ("Non-US NATO"). Вашингтон всё больше воспринимает европейский театр не как автоматическую сферу собственной ответственности, а как пространство, где европейцы должны брать на себя большую часть нагрузки. Поэтому в документе говорится, что Россия угроза для восточных членов НАТО.

Ранее мы уже говорили о формировании внутри НАТО новых центров силы: а) США, b) ЕС + Канада, c) Турция. Теперь этот документ ещё раз подтверждает данное предположение.

@CPBView

Хороших всем выходных и отличного настроения!

Если хочется провести остаток дня легко и с улыбкой — рекомендую посмотреть старую армейскую комедию «Операция “Петтикот”» (или «Операция “Нижняя юбка”») — Operation Petticoat. Классика с тёплым юмором, которая отлично подходит для спокойного уикенда.

https://youtu.be/f8Kvg2FpQeo

@CPBView

Главный итог Давоса–2026: Европа и США не могут договориться, кто является главным врагом.

Всемирный экономический форум 2026 года в Давосе выявил углубляющийся стратегический разрыв между Европой и Соединёнными Штатами в вопросе определения ключевой глобальной угрозы. Вашингтон остаётся твёрдо сосредоточенным на Китае и призывает Европу выстроить единый геополитический и экономический фронт для сдерживания усиления Пекина. Для США Китай является центральным системным соперником — в технологическом, военном и экономическом измерениях — и трансатлантическое единство рассматривается как критически важное условие успеха этой стратегии.

Брюссель, однако, смотрит на глобальную безопасность через другую призму. Для Европейского союза Россия остаётся наиболее непосредственной и экзистенциальной угрозой — с учётом географической близости, войны против Украины, продолжающихся попыток дестабилизации и долгосрочного влияния на европейскую архитектуру безопасности. Эту оценку в полной мере не разделяет Вашингтон, который всё больше смещает приоритеты в сторону Индо-Тихоокеанского региона, а не Восточной Европы, что создаёт трения в трансатлантическом стратегическом планировании. Для Вашингтона Россия — «устойчивая, но управляемая угроза» для восточноевропейских членов НАТО. США не рассматривают Россию как значимую силу, способную нарушить глобальный порядок, и считают, что с ней возможно добиться переговорного решения.

Европейские правительства в Давосе ясно дали понять, что не готовы участвовать в широком противостоянии с Китаем до тех пор, пока команда президента Трампа не подтвердит приверженность созданию надёжного и долгосрочного союза с Европой и Украиной против России. Если читать между строк выступлений европейских лидеров в Давосе, именно такая последовательность действий воспринимается в Европе как безальтернативная.

Наиболее заметным выступлением стала речь премьер-министра Канады — самой «европейской» страны в Америке. Накануне выступления он посетил Китай и попытался выстроить предсказуемые отношения, что можно трактовать как шаг, сделанный без учёта позиции Вашингтона по китайскому направлению. Похожий визит в Китай совершил президент Франции в начале декабря 2025 года, а к концу января 2026 года такие визиты ожидаются со стороны премьер-министров Великобритании и Финляндии.

Предыдущие администрации в Вашингтоне хорошо понимали эту европейскую «красную линию» и в целом признавали, что устойчивое единство по Китаю также зависит от твёрдой вовлечённости США в обеспечение безопасности Европы.

Ситуацию дополнительно осложняет то, что и ЕС, и Канада дали понять: хотя Китай остаётся стратегическим конкурентом, это также актор, чьи позиции зачастую можно оценивать через устоявшиеся модели государственного поведения. Одновременно политические колебания в Вашингтоне — обусловленные внутренней динамикой и акцентом на подход «Америка прежде всего» — вызвали у некоторых союзников вопросы относительно предсказуемости и преемственности американской вовлечённости.

В этом контексте Давос–2026 подчеркнул не только различия в расстановке приоритетов по внешним вызовам, но и более широкую дискуссию о координации, доверии и долгосрочной устойчивости трансатлантического партнёрства.

@CPBView