Консеквенциализм Раскольникова и философия права.

В одном из самых концептуально нагруженных мест "Преступления и наказания" Раскольников рассказывает Порфирию о своей теории деления людей на обыкновенных и необыкновенных. Первые суть воспроизводящая друг друга посредственность, чья задача подчиняться действующему порядку. Вторые суть аксиологические элитаристы, новаторы, свергающие прежний порядок во имя нового. И тут интересно: Раскольников говорит, что необыкновенные люди имеют право - но не внешнее юридическое, а внутреннее моральное - пойти на преступление. Но что вообще значит иметь право? Легитимация преступления происходит за счёт консеквенциалистского ресурса: цель оправдывает средства ради великого проекта, значит она может быть реализована.

В таком делении людей угадывается перекличка с моралью рабов и моралью господ Ницше. Но сходство тут чисто умозрительное. Раскольников говорит, что обе группы людей являются господами: обыкновенные - настоящего, необыкновенные - будущего. Потому нет примата одних над другими.

И ещё один важный момент. В теории Раскольникова всякий законодатель - будь то, например, Солон или Ликург - выступает преступником по отношению к прежней системе права, ведь он, "давая новый закон, нарушает прежний". Но преступление способно быть совершённым только в рамках действующий системы права, тогда как в момент изменения законов прежняя система приостанавливает своё действие, теряя возможность квалифицировать действия на основании самой себя.

Что отличает условного Солона и Ликурга от революционеров и мятежников, так же свергающих былое законодательство? Я бы ответил - прерогатива. Прерогатива есть некий консенсус субстанциально легитимированного действия. Солон, меняя право, не становится преступником, ведь остаётся прежним учредительный механизм власти. Революционер, меняя право, суть преступник, поскольку его прерогатива дана им самим самому себе, ведь он меняет и учредительный механизм власти. Если по-простому, то Ликургу были даны полномочия действующим порядком, революционер же волюнтаристски дал их себе сам.

Всем бы нам такую здоровую самооценку, как у позднего Ницше!)

Посмотрим, какова британская радикальная ортодоксия на поверку.

Иван Ильин беспощадно критикует модернизм в искусстве. Всегда любопытно находить пересечения в мыслях великих с собственными мыслями, к которым ты, как кажется, приходишь независимо от них.

И снова Никита пробрасывает острую тему, намеренно используя яркие формулировки и тем самым провоцируя на полемику) Большое ему за это спасибо, ведь мысль таким образом не стоит на месте!

С одной частью тезиса я согласен - учредительный момент исторической репрезентации России это принятие православия, а потому именно православные ценности должны пониматься как традиционные. Язычество для России не является субстанциальной частью Традиции, поскольку оно суть синкретичный мифо-религиозный субстрат, не оформленный институционально.

Однако с другой частью тезиса о том, что язычество "это религия примитивная, варварская, идолопоклонническая, не возросшая ни до какого представления об этике", я не могу согласиться совершенно. Конечно, важно понять какое именно язычество мы имеем ввиду. Но говорить о том, что культово-обрядовые практики "язычества вообще" лишены этики только потому, что они выброшены за пределы сугубо христианского понимания этических добродетелей - это значит не хотеть понимать язычество.

Приведу в пример Макиавелли. Современный политической философ Артемий Магун говорит, что, как известно, революционность его мысли в реабилитации политической легальности римских языческих максим: в частности понятия virtus. Под языческим virtus понимались мужественные, гражданские добродетели: смелость, великодушие, благочестие. Макиавелли переворачивает христианское представление о добродетели как смирении и верности, возвращая его к римскому понятию virtus как мужества, гражданственности и доблести. Вот она - языческая римская этика, причём взятая в одном локальном проявлении. Поэтому я не совсем понимаю, зачем Никита использует настолько сильные утверждения о том, что язычество это дискредитация понятия Традиции.

Вот как Блаженный Августин согласует свободу воли и божественное предопределение:

В главе IX книги 5 "О граде Божием" он спорит с Цицероном. Тот заявляет, что если признать за человеком свободную волю, то неизбежно отвергается предвидение Богом будущего. И наоборот.

Августин реконструирует аргументацию оппонента: "если существует свобода воли, то не все совершается
по определению судьбы; если не все бывает по определению
судьбы, то не существует определенного порядка причин;
если же нет определенного порядка причин, то для предведения Божия не существует определенного порядка вещей, в котором они могут существовать только при условии наличия причин, предшествующих им и вызывающих их; а если для предведения Божия не существует определенного
порядка вещей, то не всё происходит так, чтобы Он знал
наперед, как оно произойдет; затем, если не все происходит
так, чтобы Он знал, как оно произойдет, то, говорит он [Цицерон],
предведения всего будущего в Боге не существует".

На первый взгляд всё звучит логично и стройно. Но Цицерон, говоря о жёстком противопоставлении свободной воли и божественного предопределения, будто бы не учитывает, что для христиан человек - творение Божие. А потому его природа в определённом смысле сообразна природе Бога. А потому его воля не выброшена за пределы божественного порядка причин, образуя некую независимую субстанцию, а находится внутри него - она ему когерентна. Наша воля является причиной действий, а раз Бог ведает порядком причин, то он не может не знать нашей воли. Иными словами - свобода человека находится в согласии со свободой Бога. Таким образом, аргументация Цицерона рушится уже на втором шаге.

Мне куда ближе жизнеутверждающее «Счастлив, кто может познать причины вещей» из 490-го стиха II книги "Георгиков" Вергилия, чем упадническое "Потому что во многой мудрости много печали; И кто умножает познания, умножает скорбь» из 1 главы Экклезиаста.

И ещё одно важное отличие философии от науки.

Научное развитие движется от устаревания одних теорий и заменой их другими - более актуальными. Лавуазье забыт - теория теплорода фальсифицирована. Бехер и Шталь забыты - теория флогистона фальсифицирована. Гюйгенс забыт - теория эфира фальсифицирована.

В философии всё не так. Философские теории, суть которых - метафизика - не могут быть подвергнуты методам научной проверки. Платон предельно актуален. Аристотель предельно актуален. Ницше предельно актуален. Кант предельно актуален. И т.д и т.п.

Одно из главных отличий журналиста от пропагандиста -

- в том, что журналист умеет сохранить умеренный скептицизм даже к собственным взглядам. Пропагандист же видит действительность исключительно через свою картину мира, считая чужую заведомо ложной. Журналист пытается вскрыть основания чужого мнения, не лишая их права существовать. Пропагандист лишает. Журналист, общаясь даже с комплиментарным спикером, способен задавать острые и неудобные вопросы. Пропагандист в такой ситуации удовлетворяется подтверждением заранее исповедуемых им воззрений.

Осторожно: вырвано из контекста)

Укулельничаем помаленьку)

Ну и предплечья качнуть под конец дня.

А на ночь помнить о словах Гераклита "тёмного":

- многознание уму не научает
- мудрость в том, чтобы знать всё как одно
- враждебное находится в согласии с собой
- вражда есть обычный порядок вещей
- Война отец всего
- путь вверх и путь вниз это один и тот же путь
- границ души не отыскать, по какому бы пути ты не пошёл
- Век суть дитя играющее, кости бросающее, дитя на престоле
- не будем наобум гадать о величайшем

Спокойной ночи!

Не упрощать картину мира, а усложнять её.

Эти слова Николая Солодникова в интервью Дудю впечатались мне в память. На мой взгляд это и есть миссия интеллектуала.

"Восхищение начальством! Что значит восхищение начальством? Это значит такое оным восхищение, которое в то же время и допускает возможность оным невосхищения! А отсюда до революции - один шаг!"

"История одного города", М. Е. Салтыков-Щедрин

Сейчас так.

Герцен говорит о западниках и славянофилах 40-х годов XIX века: "У нас была одна любовь, но не одинаковая". Он назвал их "двуликим Янусом". И те и другие любили свободу. И те и другие любили Россию, славянофилы, как мать, западники, как дитя.

Предрассудок сам по себе предрассудочен.

Главный специалист по Шеллингу в России Пётр Резвых в "Парсуне" Владимира Легойды выразил крайне убедительный и наглядный пример критики исторически обусловленного желания низвержения авторитетов. Он сослался на "Истину и метод" Ганса Георга Гадамера, в которой тот в том числе спорит с кантовской просвещенческой установкой на познание лишь средствами собственного разума, предполагающей, в свою очередь, забвение авторитета. Но ведь в жизни, продолжает Пётр Резвых, есть масса случаев, когда опереться только на собственные познания невозможно. Мы же доверяем доктору, который провёл нам обследование и выписал препараты, а не идём учиться в мед. институт, чтобы лечиться самостоятельно. И таких примеров можно приводить много - мы же не идём осваивать профессию инженера, чтобы построить себе дом, а заключаем контракт с подрядчиком, который является носителем авторитетного знания о возведении жилья. Так почему в других существенных вопросах - например в вопросе веры - мы полагаем собственные компетенции достаточными, чтобы не обращать внимания на церковных иерархов, положивших жизнь занятию богословием, тогда как сами с ним не связаны почти никак?

Тлетворная жажда утверждения.

Мы привыкли думать, что знание лучше незнания. И первое понимается всегда позитивно - как наличие, а не как отсутствие. Мы привыкли думать, что лучше дать хоть какой-то ответ, чем не давать его вовсе. Будто, если в ходе исследования мы не сделаем онтологический вывод - вывод о существовании чего-то - то и само исследование прошло зря, что оно бесплодно и провально. Но это же далеко всегда так.

Фиксация отсутствия - это тоже ответ. Озадаченность - это тоже вывод. Как по мне, куда честнее воздержаться от суждения там, где оно не вполне обосновано, чем гнаться за любым объяснением просто ради того, чтобы оно было. Знание может выражать себя и через отсутствие. Порой молчание, должным образом выраженное, может сказать куда больше, чем многие слова.