Зачем изучать сталинизм?

Много интересного в последнем номере НЛО. Евгений Добренко рассказывает о превратностях занятия соцреализмом в годы перестройки: в те годы на полках спецхрана соседствовали давно стоявшие там Мандельштам и Солженицын, с одной стороны, и вся прославляющая Сталина литература - с другой. В брежневские годы было принято делать вид, как будто прославляющей Сталина литературы не существует, и этот идеологический айсберг остался непонятым. Казалось, зачем бороться за допуск к сталинским писателям Бабаевскому и Суркову, когда еще не возвращены Булгаков и Бабель?

В результате литература как крупнейшая культурно-идеологическая институция по формированию советского воображаемого, советский язык и ментальные клише остались неисследованными. "Спустя тридцать лет можно констатировать, что без работы с этим механизмом, без анализа этой культуры история обречена на рецидивы, чему свидетельством — политическая культура современной России, - пишет Добренко. - В стране, где огромное число людей величайшим политическим деятелем признает величайшего в ее истории политического преступника, есть вещи поважнее, чем литература".

Сначала сталинская культура игнорировалась по политическим причинам, а потом - просто как недостойная рассмотрения. В обзорной статье Добренко рассказывает, как со сменой поколений в русистике менялась ее повестка. Один из важных выводов Добренко: "Советский проект отнюдь не был классовым, но был типичным национальным модернизационным проектом, лишь завернутым в марксистскую риторику. Только в идеологической проекции холодной войны русская революция была центральным событием ХХ века. В национальной перспективе центральной точкой становился сталинизм.

Революция 1917 года оказалась лишь толчком, тогда как фундаментальные основы советской нации являлись продуктом именно сталинизма, в котором был создан и укоренен экономический, политический, идеологический и культурный фундамент советского режима, просуществовавшего в созданных Сталиным рамках еще почти четыре десятилетия после его смерти. Постсоветская идентичность опирается на прежние советские традиции, корни которых не столько в революции, сколько в сталинизме".

Добренко хорошо пишет о значимости изучения именно массовой культуры сталинского периода: "Фундаментально отличным от предыдущих веков и либерально-демократических режимов образом культура чрезвычайно важна для диктаторских режимов и основанных на насилии национальных
государств. Она важна потому, что является универсальным орудием политической власти: как необходимый объект централизованного планирования и координации; как способ дотянуться, кооптировать или противопоставить политических субъектов; как домен, который не может быть оставлен в руках традиционных патронов, поскольку культура является единственным способом производства властью собственного образа и легитимации.

Культура рассматривается как домен, который должен быть поставлен под контроль и наблюдение государства. Поэтому культура современных диктатур, включая сталинскую, перемещается за пределы своего традиционного пребывания при дворах, в салонах, галереях, театрах. она выходит на площади, в библиотеки и школы, в государственные институции, на спортивные арены, на телевидение. Все это делает изучение сталинской культуры чрезвычайно актуальным в современной России, где практики власти вырастают из сталинизма".

"Сталинизм, будучи продуктом всей российской политической культуры, является генетической болезнью постсоветского общества. Проект постсоветского национального и культурного строительства без лечения или хотя бы без диагностирования этой болезни обречен на провал".

Рождественское чтение от @Econsonline: история новогодних празднеств. Идея почитать и наряжать елку пришла из Германии, Снегурочку как внучку Деда Мороза придумали в Советском Союзе, а традиционное теперь чтение детьми стихов у елки возникло в период европейской Реформации.

У германских народов во времена язычества ель отождествлялась с мировым древом и – как вечнозеленое растение – символизировала неумирающую природу. У древних германцев существовал обычай: на новый год идти в лес и украшать елку, затем совершая вокруг нее полагавшиеся смене года ритуалы. В конце XVII века обычай приходит и в Россию: после своего путешествия по европейским странам Петр I в 1699 г. издает указ – праздновать новолетие 1 января «по примеру всех христианских народов».

После смерти Петра I его предписания были основательно забыты и соблюдались только трактирами. Елки у трактиров стояли круглогодично: перед новым годом их устанавливали на крышах или у ворот, а накануне следующего нового года заменяли новыми. В результате трактиры в народе стали называть «елками» или «Елкиными»; в обиход вошли такие выражения, как «пойдем к Елкину» («пойдем выпьем») и «быть под елкой» (находиться в кабаке). Только в XIX веке елка снова «возрождается» по всей России уже как рождественское дерево – и снова благодаря немцам.

Первое масштабное официальное празднование Нового года в СССР состоялось, что совершенно не удивительно, в 1937-м. В методичке 1945 г. о новогоднем празднике предусматривалось, что над входом в школу и на школьной сцене должны висеть портреты Сталина, дети должны исполнять песни о Сталине и Красной Армии и благодарить Сталина за полученные подарки, и только в конце они могли спеть песню собственно про елку. О перипетиях с рождественской елкой в атеистическом СССР см. в тексте "Эконса".

​Гражданские инициативы в год войны

10 января, вторник, в 19.00 по московскому времени

Война с Украиной коренным образом изменила жизнь и работу всего гражданского сектора России. После эмиграции активисты создали за рубежом множество инициатив, помогающих украинцам и россиянам, вынужденным покинуть свою страну. Помощь украинцам и столкнувшимся с репрессиями россиянам оказывают и многие НКО, продолжающие работать в России. В то же время оставшиеся в России гражданские инициативы, чья проблематика далека от военной, испытывают давление государства и резкое снижение общественного внимания (падение донатов и готовности к волонтерству). Как переживут войну НКО, оставшиеся в России? Возможно ли эффективное антивоенное сопротивление в ситуации диктатуры? Удастся ли гражданскому обществу сформировать единую сеть инициатив поверх войны?

В разговоре участвуют:

— Наташа Баранова, контент-продюсерка “Теплицы социальных технологий”, активистка “Феминистского антивоенного сопротивления”, автор телеграм-канала “Переживание активизма”;

— Алексей Сидоренко, руководитель “Теплицы социальных технологий”;

— Борис Грозовский, обозреватель, автор телеграм-канала EventsAndTexts.

Разговор организован телеграм-каналом «О стране и мире». Трансляция и видеозапись разговора будет доступна в YouTube-канале «О стране и мире».

Зарегистрируйтесь, чтобы получить ссылку на мероприятие за час до его начала.

Материалы к разговору:

➤Н.Кононов. Почему “Теплица” политизировалась. И почему надо было (давно) политизироваться всем.

➤А.Боброва. “Мы родились в ситуации горящей жопы”. Как устроено Феминистское антивоенное сопротивление.

➤Григорий Свердлин, экс-директор “Ночлежки”, о жизни после ухода из фонда и новом антивоенном проекте. ”Мы подогрели безжизненный космос, а потом пришли мудаки и начали войну”.

➤Как поддерживать антивоенное сопротивление из-за границы. Инструкция.

➤Социальные проекты, которые изменили Россию. Вдохновляющие истории десятилетия (2012-2022). Сборник “Теплицы социальных технологий”.

➤Одни из главных героев-2022 - НКО. Вот что они успели сделать за год.

Идея справедливости от перестройки до националистического социализма

Еще одна интересная статья из свежего номера НЛО - Николая Плотникова о дискурсах справедливости в постсоветской России. До перестройки это понятие не входило в идеологический словарь советского режима. Важную функцию в идеологическом самоописании режима "справедливость" приобретает только в 1986-87 гг., с переориентацией дискурса на европейскую модель "социализма с человеческим лицом". Тогда одним из основных драйверов публичной дискуссии стала критика привилегий партийной номенклатуры, отмечает Плотников, а публикация документов по истории репрессий понималась как "восстановление исторической справедливости".

Распад СССР привел к резкому изменению дискурса справедливости. Частота его употребления резко снижается, оно маркируется как "советское". Архитекторы реформ полагают, что либеральная демократия исключает социальную справедливость и не видят, что советская система государственного крепостничества не имела с ней ничего общего.

Дальше, на мой взгляд, Плотников уделяет слишком серьезное внимание уделяет политико-лингвистическому конструктивизму В.Найшуля и концепту "правды". "Букварь" Найшуля читается сейчас примерно как отрывки из писаний Дугина: "Верноподанные служат надеждой и опорой престола и отечества. Благонадежные хранят тишину и покой околотка и земли. Законопослушные защищают закон и порядок царства и государства. Царь и русские люди созывают собор. Царь и русская земля назначают суд. Царь и русский народ призывают стражу. Так утверждается суд и правда".

В путинском дискурсе сильной власти не было места для "справедливости", отмечает Плотников. Всякое недовольство маргинализировалось и нейтрализовывалось. Лишь в середине 2000-х власть была вынуждена инструментально и временно интегрировать тему справедливости в свой дискурс из-за недовольства монетизацией льгот.

Наряду с социальным в то время стал набирать силу русский националистический протест. "Русские марши" артикулировали лозунг национальной революции, которая сместила бы "либеральный порядок" и устранила "разделение русского народа государственными границами".

В 2010-е справедливость используется для критики западного и обоснования "русского мира" ("понятие справедливости у русских в крови", "это часть национального самосознания").

В последнее десятилетие, пишет Плотников, семантика "справедливости" поляризуется. На одном полюсе - требование честных выборов и суда, противодействие коррупции. Другой полюс сочетает национализм, неосоветский социализм и полицейское государство. Это полюс национального социализма, он сплавляет семантику справедливости как национальной исключительности с идеологией социального попечения полицейского государства.

Плотников характеризует несколько направлений в разработке этих идей - от российских поклонников Карла Шмита и евразийства до правых теоретиков вроде Сулакшина и Колерова. Российская программа национального социализма требует "изоляции от западной цивилизации как способа сохранения русской самобытности, разоблачения предательства элит, направивших Россию по ложному прозападному пути развития, создания «диктатуры снизу», опирающейся на поддержку народных масс, производящей чистку элит от прозападных либералов и воплощающей исконный русский идеал социальной справедливости — самодержавной власти, распределяющей социальные блага согласно существующей иерархии".

Разработка концептуальных моделей диктатуры шла параллельно с превращением России в диктатуру. С 2014 власть присоединилась к консервативной революции, оправдывая аннексию Крыма восстановлением справедливости, утверждением русского "особого пути". Круг замкнулся, отмечает Плотников: перестройка началась с провозглашения справедливости универсальной ценностью поверх национальных и классовых ограничений, а сейчас военная агрессия оправдывается "правдой и справедливостью".

Постсоциалистические постколонии (1)

Литературовед Кевин М.Ф. Платт, участник одного из наших интереснейших разговоров прошлого года, в последнем номере НЛО публикует очень важный для политической аналитики текст "Постсоциалистические постколонии и руины глобальной истории". Он посвящен "невыполнимой задаче осмыслить застарелые следы и обломки истории колониальных империй и конфликтов времен холодной войны, национал-социализма, общественной и экономической жизни в социалистических государствах и в эпоху неолиберального закручивания гаек, а также множества завоевательных и освободительных войн прошлого". Будучи обитателями глобальной постсоциалистической постколонии, мы сталкиваемся, пишет Платт, с задачей собирания этих осколков. И никто не справляется с этой задачей.

Начиная с 1990-х годов, пишет Платт, ожесточенные споры по поводу истории повсеместно стали одной из ключевых черт общественных дебатов, ресурсом политической мобилизации и в крайних случаях даже поводом для начала военных действий. Их участники пытаются прочертить траектории будущего на основании историй нации, расы, империи или идеологической позиции. Мы нередко становимся свидетелями битвы альтернативных метафизических парадигм — чаще всего в форме заезженных национальных историй в ключе Гердера и Гегеля или идеологических нарративов в духе Маркса или Смита. "Вместо того чтобы исчезнуть за ненадобностью, прошлое возвращается с упорством, соразмерным его спорному характеру, предвзятости, нелогичности (особенно если смотреть на вещи глобально) и явно первостепенной важности с точки зрения обустройства мира — точнее, мнимо легитимных притязаний на мировые богатства".

Платт, изучающий Латвию, описывает эти рубцы и раны прошлого буквально на теле городов и людей, живущих сейчас, много десятилетий спустя после прошлых битв и разногласий. Разные стороны считают именно себя объектом неоколониального угнетения. Конфликты памяти повсеместны буквально на всем пространстве Восточной Европы. "Эти страны — бывшие окраины, или, по другой версии, бывшие оккупированные территории СССР, государства, основанного на интернациональной классовой солидарности, которое поддерживало мировой антиимпериализм, при этом все больше напоминая империю, на обломках которой оно возникло (и завещав это родовое сходство своему государству-преемнику). Здесь, как и во всем мире, люди учатся у истории, но ее уроки фрагментарны, противоречивы и изобилуют ошибками".

Глобальная история XX века, пишет Платт, строится вокруг двух фундаментальных аксиологических развилок: с одной стороны, идеологический и геополитический конфликт между государственным социализмом и либеральным капитализмом, с другой — масштабная драма распада созданных европейскими державами мировых империй, болезненный и сложный процесс деколонизации и продолжающиеся споры по поводу имперского наследия и его долгосрочных эффектов. Эти две системы координат в корне не совпадают, на каждом отрезке блокируя пути к историческому консенсусу. В данный момент в Восточной Европе мы наблюдаем трагические последствия этих смысловых тупиков.

Их возникновение Платт описывает так: "Крах социалистического блока не только распространил охват капиталистической глобализации на весь мир, но и спутал взаимоотношения между «первым» и «третьим» миром и между нацией и классом. Постсоциалистическая постколониальность принесла с собой не обновление «классической концепции социального класса», а усиление значимости национальных, расовых, гендерных и других форм идентичности, а также все более и более мощные технологии, позволяющие экономическим и политическим элитам эти идентичности кооптировать. Глобальный конфликт XX века, завязанный на противостоянии сущностно различных капиталистической и социалистической версий будущего человечества, сменился неолиберальным технократическим консенсусом в вопросах управления в сочетании с острым, манипулятивным противостоянием по поводу смыслов прошлого, борьбой за ресурсы и голую власть". (окончание ниже)

Постсоциалистические постколонии (2)

продолжение про очень важную статью Кевина Платта в последнем номере НЛО

Аберрация в связи с битвами за власть и историю, показывает Платт, возникла в постсоциалистических постколониальных странах Восточной Европы во многом из-за того, что после падения социализма для концептуализации процессов трансформации использовалась парадигма политического, экономического и культурного «перехода» от социалистического «второго мира» к капиталистическому «первого мира». Несовместимые с этим реалии и исторические процессы деколонизирующегося «третьего мира» имплицитно предполагалось перепрыгнуть или обойти.

И в кулуарах власти, и в академических кругах бывшие социалистические государства воспринимались как принципиально отличающиеся от бывших колоний по исторической траектории и нынешнему состоянию. "Движение в сторону глобализации и стирания национальных различий в рамках либерального западного порядка казалось столь же неотвратимым, как морские приливы", отмечает Платт. После холодной войны господствовало нежелание описывать бывшие социалистические общества в терминах, которые применялись к бывшим колониям капиталистических империй. Но если в некоторых местах национализм, казалось, сходил на нет, то крах социалистического блока вдохнул в него новую жизнь: национализм лег в основу государственных образований внутри и снаружи подвижных новых границ Европы.

Были ли транснациональные проекты государственного социализма, спрашивает Платт, конкурирующим, более справедливым вариантом глобализации или альтернативной формой империи? Что остается от освободительных импульсов деколонизации и какое место они могут занять в системе прошлых и актуальных идеологических различий? Являлись ли социалистическая и капиталистическая версии глобализации конкурирующими разновидностями неоимпериализма?

Нет такой глобальной объяснительной парадигмы, которая могла бы раз и навсегда примирить истории империи и истории идеологии. Матрицы постсоциализма и постколониализма распространяются на весь мир. Но в каждой точке они пересекаются и преломляются друг в друге по-разному. Этот тупик наиболее остро заявляет о себе в трещинах, которые проходят по Восточной Европе. Рассогласованность историй империи и историй идеологии раскалывает нашу память и восприятия настоящего. Каждый из этих нарративов внутренне противоречив.

Важный вывод Платта: помимо невозможности осмысленного диалога между противостоящими друг другу онтологиями, следствием такого положения дел стал фактический вакуум на месте идеологической борьбы, которая, несмотря на все усилия по разворачиванию «нормальной политики», основанной на состязании интересов и идеологических позиций, постоянно рискует сползти в политику этнического и национального противостояния, как в Латвии, или подменить внутреннюю политику апелляцией к внешнему геополитическому антагонизму, как в России. В обоих случаях политика лишается идеологического смысла, который подменяется конфликтом из-за денег, ресурсов и голой власти, разворачивающимся внутри государства и на внешнеполитической арене. Вот та реальная форма, которую принял для нас «конец истории» — не приостановка исторических способов производства смысла, а скорее исчезновение идеологически связных дискуссий о прошлом и настоящем.

Таков, заключает Платт, чудовищный итог постидеологической эпохи, наступление которой встречали с таким энтузиазмом тридцать лет назад. В 1989—1991 годах волна так называемой демократии свободного рынка хлынула поверх прочерченных холодной войной границ в Восточной Европе и, казалось, формировала единый, гомогенный мир — «плоскую землю», населенную разделяющими одни и те же ценности обществами. С тех пор стал очевиден крах былых надежд на единый человеческий мир, основанный на разделяемом понимании истории, базовых политических принципах и представлениях об общественном благе. Вместо этого мы оказались в матрице все более милитаризованных границ между противостоящими онтологиями и видениями истории.

Мы не одни такие

Из фейсбука замечательного политолога Евгения Рощина:

У Гильермо О’Доннелла, классика политической науки, есть пронзительное автобиографическое эссе 1986 года о настроениях аргентинцев во время войны 1982 года и после. Я решил перевести из него короткий духоподъёмный фрагмент. (Guillermo O’Donnel “Reflections from the Argentine Experience”):

Как только аргентинское правительство начало вторжение на Фолклендские острова, у меня родилось непреодолимое желание поехать в Буэнос-Айрес [из Бразилии]. Я надеялся встретиться с людьми, которые так же, как и я, не поддерживали эту авантюру и войну, неизбежно за ней следовавшую. Приехав, я с разочарованием обнаружил, что подавляющее большинство моих знакомых, включая тех, кто противостоял режиму, с энтузиазмом поддерживали вторжение и, чуть позднее, саму войну. Все повторяли одно и то же: “Мы, прежде всего, аргентинцы».

До своего позорного поражения режим успешно навязывал всем ультранационалистическую коллективную идентичность, которая затмевала все остальные… большинство людей старались как могли «помочь стране» выиграть войну. На этом фоне у меня было много болезненных разговоров, в которых даже противники режима упрекали меня в том, что я «думаю как иностранец», если не сказать хуже. … Столкнувшись с упреками ближайших знакомых в том, что я в лучшем случае все не так понимаю, я осознал, что утрачиваю поддержку ближнего круга, столь необходимую для твердости собственных убеждений и оценок; все начинало вызывать сомнение – и то, что казалось реальным, и что таковым не являлось. …

Фолклендская авантюра закончилась полным поражением аргентинских войск. Народ быстро догадался, что правительство нагло врало о ходе военных действий, что военное руководство оказалось бездарным и трусоватым. Так начался распад режима, разъедаемого внутренними конфликтами и взаимными обвинениями. Распад, который подталкивался неожиданно неистовыми требованиями большинства населения скорой демократизации. Режим вдруг начали призывать к ответу за все преступления, совершенные им в предыдущие годы. К этим обвинениям добавились и обвинения в тотальной коррупции его руководителей.

Все эти факты, на которые еще совсем недавно закрывали глаза или даже пытались оправдывать, подливали масла в тот жар, с которым большинство аргентинцев взялось требовать демократизации….
Это типичный сценарий распада авторитарных режимов… в какой-то момент… люди, которые до того были пассивными, деполитизированными, смирившимися и напуганными настолько, что не могли что-либо предпринять, вдруг пришли к осознанию необходимости положить конец авторитарному правлению...

Урок аргентинской истории в том, что при определенных обстоятельствах деполитизированное и безучастное население может неожиданно политизироваться в своем неприятии авторитарного режима.

Вдохновляющие истории десятилетия (2012-2022)

Задним числом, конечно, кажется, что все в прошлом мрак и ужас. Но это не так. В 2010-х годах российское гражданское общество активно развивалось. И война как раз стала удобным способом отбросить общество в архаику, положив конец "золотому десятилетию российских гражданских технологий". Поэтому "Теплица социальных технологий" очень правильно поступила, взяв вынесенные мной наверх слова в подзаголовок сборника "Социальные проекты, которые изменили Россию". Как раз такие истории показывают, что Россия может быть иной, и что в последние годы общество постепенно к этому созревало.

"С 2011 года, с момента самых массовых протестов в современной России, власти делали все, чтобы отбить у граждан инстинкт коллективного действия и политического участия", - справедливо пишет кураторка сборника Наташа Баранова. Сделать это не удалось. "Теплица" собрала несколько историй, показывающих, как рождались гражданские проекты и как они меняли мир вокруг себя. Составившие сборник тексты написаны хорошими журналистами и честно рассказывают, как устроены и с какими вызовами сталкивались перед войной знаковые гражданские проекты.

Основателей описанных в сборнике проектов объединяет то, что они использовали личный опыт, чтобы построить новое общество без насилия — равноправное и инклюзивное, пишет Наташа. Им удалось показать, что человек, взявший на себя смелость влиять на ситуацию, может этого добиться: "мы и есть общество". Беря на себя функции, с которыми не справлялось государство, они защищали права уязвимых групп, строили горизонтальные связи, позволяющие действовать коллективно, предлагали решения, помогающие гражданам почувствовать свою политическую субъектность.

Мотором, который помогал НКО и гражданским проектам плыть против течения и набирать влияние, стали технологии, отмечает в заключении инициатор книги Алексей Сидоренко. Они позволили гражданскому обществу выйти на качественно новый уровень вовлечения и массовой коммуникации: "Впервые в истории России некоммерческие организации, которые до 1994 года просто не существовали как юридическая категория, вышли на рекордные масштабы общения со своими аудиториями. Это произошло в условиях
отсутствия доступа к массовым медиа, на фоне увеличения контроля со стороны государства и ухода из России крупных зарубежных доноров".

Основная линия инноваций у описанных в сборнике гражданских проектов, пишет Алексей, сконцентрировалось вокруг 1) усовершенствованных технологий доставки информации о себе, взаимодействия с благополучателями и донорами, 2) революционизации работы с заявками (это повысило производительность), 3) цифровым способам хранения и обработки информации (на этом, а не только на общем интересе к трудному прошлому основана массовая сетевая акция "Возвращение имен").

Сейчас, во время войны и эмиграции паутина веб-проектов, информационных связей и социальных
сетей сработывает как глобальная подушка безопасности. Поможет ли это пережить следующее десятилетие?

Алексей в заключении к сборнику честно говорит: "Социальный контракт, в рамках которого активисты чинили мир по частям, оказался расторгнут. Починить Россию по чуть-чуть уже не получится — вся российская общественная система нуждается в переосмыслении и перенастройке". Сделать это поможет широкая продемократическая антивоенная коалиция. Удастся ли ее создать? Или "проснувшиеся россияне не смогут договориться ни с собой, ни с широкими группами пребывающих в политическом анабиозе" людьми, избегающими политики?

Сегодня в 19.00 по Москве в "Стране и мире" разговор с Наташей Барановой и Алексеем Сидоренко из "Теплицы"; трансляция и запись будут тут, для попадания в зум нужна регистрация.

Читать сборник "Теплицы" можно и онлайн, и в pdf. А в нем - истории "Ночлежки", "Красивого Петербурга", борьбы "Гринписа" с пожарами, "Мемориала", "Дыши. Москва", "Киберленинки", "Голоса" и др., плюс несколько обобщающих текстов.

​Идея суверенитета в риторике и практике российской власти

Третье мероприятие из цикла бесед «Одинокая Россия», организованного телеграм-каналом «О стране и мире» при поддержке фонда им. Фридриха Эберта.

17 января, вторник, в 19.00 по московскому времени


Для Путина и его соратников “суверенитет” стал фетишем, “священной коровой”. Как и другие диктаторы, Путин объявил патриотизм главной ценностью, интерпретируя его как лояльность и преданность родине, готовность защищать страну (ее лидера) ценой своей жизни. Россия провозглашена последним мировым оплотом неких уникальных и единственно правильных ценностей. Именно они - основной объект атаки со стороны врага, а лидер - их главный защитник. Власть даже закрепила “традиционные ценности” в Стратегии национальной безопасности РФ, сделав их защиту зоной ответственности не только Минкультуры, но и ФСБ, СК, Прокуратуры и СВР.

Народ един и поддерживает своего лидера, понимая смысл и значение общенациональных интересов так же, как Путин: вот что хотела бы власть от населения. Россия достигла “полного суверенитета”, в то время как Украина, утверждает Путин, его полностью потеряла, став инструментом во внешней политике США. Но как именно российская власть понимает “суверенитет”, и как это понимание соотносится с международным правом? Дает ли “суверенитет” российскому государству право творить все, что угодно, на постсоветском пространстве? И “работает” ли принцип суверенитета для государства, которое исключает себя из сообщества государств?


В разговоре участвуют:

— Олег Журавлев, Scuola Normale Superiore (Италия), Лаборатория публичной социологии;

— Олеся Захарова, политолог, автор и член редакционной коллегии аналитического издания Riddle Russia;

— Анна Нижник, филолог, политическая исследовательница;

— Евгений Рощин, сотрудник университета Принстона, автор книги “Friendship Among Nations”.

Модератор - Борис Грозовский, обозреватель, автор телеграм-канала @EventsAndTexts;

Трансляция и видеозапись разговора будет доступна в YouTube-канале “О стране и мире”.
Мероприятие пройдёт на русском и английском языках с синхронным переводом.

Зарегистрируйтесь, чтобы получить ссылку на мероприятие за час до его начала.


Материалы к разговору:

➤О.Захарова об использовании риторики “народовластия” для консолидации авторитарного режима в России.

➤Е.Рощин о власти тирана, произволе и рабстве.

➤Е.Рощин о национальном суверенитете и международном правовом порядке.

➤Е.Рощин о том, всегда ли народ отвечает за свое правительство.

➤О.Захарова об основных приемах языка диктаторов.

➤Е.Рощин о том, существует ли “народ” в недемократических политических режимах.

➤О.Захарова об аргументационных схемах Владимира Путина.

➤О.Захарова о том, как менялось представление Путина о демократии.

➤Е.Рощин о том, что принцип суверенитета действует лишь в содружестве государств.

➤Е.Рощин о странном суверенитете России над территориями, которые она не контролирует.

Защита сужена. Как путинская власть объявила адвокатов врагами России

написал для Инсайдера

(посвящается, с огромной благодарностью, Марии Эйсмонт, Ивану Павлову, Михаилу Бирюкову и другим адвокатам, которые не боятся и не отчаиваются, и "Адвокатской улице", без которой бы мы знали намного меньше)

Усилив репрессии против несогласных с войной и действиями путинской диктатуры, государство не забыло лишить их права на защиту. Адвокатская помощь все больше напоминает паллиативную: успешная защита обвиняемых по политическим делам стала невозможной. Государство наказывает адвокатов, отождествляя их с подзащитными, и фактически объявило войну независимой адвокатуре — так же, как до этого оно «победило» независимые медиа, образование и гражданские инициативы.

несколько фрагментов:

В 2022 году власть решила, что те, кто помогает ее политическим оппонентам, — это ее враги, рассказал Михаил Бирюков в ходе недавнего разговора о нарушении прав адвокатов. А поскольку путинская власть отождествляет себя с Россией, то ее враги — «враги России». Адвокаты Бирюков и Вадим Прохоров занимают «антисове… антироссийскую позицию», заявил в процессе против Яшина прокурор примерно 35 лет, едва заставший СССР ребенком.

Идеальный адвокат Путина похож на адвокатов сталинских времен: они понимали «политическое существо дел» и не удерживали суды от «массовых ударов по классовым врагам», были помощниками обвинения и суда. Тогда государство и партия поставили адвокатов под контроль, сделали их лояльными, лишили процессуальных прав (не давали общаться с подсудимыми конфиденциально и не допускали к досудебным процедурам).

В 2022 году адвокатов стали репрессировать и в России. Знаковым стало преследование Дмитрия Талантова, президента адвокатской палаты Удмуртии. Из-за трех записей в Facebook ему вменили распространение ложной информации о действиях российской армии в Украине и «экстремизм» — «возбуждение ненависти и вражды» с использованием служебного положения.

Очень жесткими были действия силовиков против адвокатов в деле Ивана Сафронова. Их не допускали к участию в допросе, а когда защитники отказались дать подписки о неразглашении, Минюст направил в адвокатские палаты всех защитников Сафронова требования возбудить против них дисциплинарное производство. Затем следствие полностью засекретило дело Сафронова. За рассказ журналистам об обстоятельствах дела Сафронова было возбуждено дело против Ивана Павлова, заставившее его покинуть Россию. Павлов возглавлял «Команду 29» и защищал Навального, Сафронова, Карину Цуркан и других обвиняемых в госизмене и раскрытии гостайны. Приостановкой адвокатского статуса Павлова ФСБ добилась его исключения из работы по таким делам.

После Павлова в дело Сафронова вошел Дмитрий Талантов, которому ФСБ тоже отомстила персональным делом. Власть отчетливо показывает, что есть категория подсудимых, которых защищать не надо.

Путинская власть приближается к почти автоматическому признанию своих противников преступниками. А своих сторонников она готова освобождать от наказания за любые преступления. И не только если они смоют их кровью, записавшись в ряды «вагнеровцев». В декабре был принят потрясающий законопроект, освобождающий от ответственности за преступления на оккупированных территориях, если они совершены «в защиту интересов РФ». Это уже совсем близко к подходу пролетарской диктатуры: любой чих против советской власти — преступление, любое действие в ее защиту — благо.

14 января в 17 часов по пражскому времени пройдет онлайн-презентация новой магистерской программы фонда Бориса Немцова «Российские исследования (образовательная программа им. Бориса Немцова)».

Это совместный проект Фонда Немцова и Философского факультета Карлова университета. Состав преподавателей будет международным.
Будущие магистранты смогут участвовать в европейской программе студенческого обмена ERASMUS.

Ссылка для подключения:
https://bit.ly/3IcSZbR

Полная программа Дня открытых дверей на Философском факультете:
https://dod.ff.cuni.cz/program/

Кирилл Рогов, политолог и директор проекта Re:Russia, на организованной нашим тг-каналом конференции “Российские реалии-2022”, выступил с докладом “Социетальный сдвиг. Природа, причины, перспективы”.

Современный российский режим совершил несколько неудачных попыток придумать и популяризировать идеологию. Например, традиционализм и надуманный консерватизм не прижились. В 2022 году у государства появилась идеология. Она заключается в оправдании войны. Это первый признак текущего социетального сдвига.

Сейчас мы наблюдаем возвращение практик тоталитарных режимов ХХ века. Непризнание войны и ее рациональности становится неприемлемым и карается государством. Лояльное отношение к войне приравнивается к лояльности режиму. Из публичной сферы исключают тех, кто открыто не поддерживает войну. Например, исчезают имена режиссеров с афиш или книги конкретных авторов с полок в магазине.

Идеологическая рамка оправдания войны устанавливает два полюса: мобилизует сторонников войны и изгоняет публичных противников войны.

Важно отметить, что существует большая серая зона, в которую попадает бОльшая часть населения России. Люди из этой зоны могут молчать и при этом необязательно лояльно относиться к войне. 

Второй признак социетального сдвига - это новая волна эмиграции. Мы не очень хорошо понимаем ее объем. Но мне кажется, что по реалистичным оценкам она составила от 300 до 500 тысяч человек. Что выглядит не много для России, в которой живет 109 миллионов человек взрослого населения. Из них 72 миллиона находятся в трудовом возрасте. В тоже время, если построить пирамиду населения России по признакам образования, доходов и человеческого капитала, то мы увидим, что в ее верхнем дециле около 5 миллионов человек, а из него, в свою очередь, выбыло (эмигрировало) около 10%. Такое выбывание, безусловно, меняет конфигурацию общественного слоя, который ответственен за продвижение нового, формулирование проспективных представлений общества и ценностных предпочтений.

Смотря под таким углом, мы уже можем сказать, что последняя волна эмиграции все же является значимым событием для российского общества. 

Третий признак социетального сдвига - это антизападничество как национальная идеология. Российская история и общественная жизнь строится на смене проевропейских и антиевропейских периодов. Например, с начала 1930-х до начала 1970-х годов СССР понимал себя как альтернативу Западу. Он был отгорожен от Запада железным занавесом. С середины 1980-х до 2010-х годов мы наблюдали прямо противоположный период, когда Запад был институциональным образцом.

Текущая война привела к резкому развороту предыдущего тренда, начала новую эпоху, в которой вновь все будет делаться назло Западу, который уже признан единственным за начало войны в Украине. Из этого вытекает невозможность признания институционального и ценностного багажа Запада.

Четвертый признак социетального сдвига - это экспансия “дикого поля”. “Дикое поле” - это социальная периферия, которая есть в любом обществе. Она характеризуется принципиально иной ролью насилия и ценностями, которые выстраиваются вокруг него. В обществе “дикое поле” прежде всего представлено криминальным миром. Во многих странах на эту социальную периферию приходятся регионы этнических и сепаратистских конфликтов. В России “диким полем” последние десятилетия была Чечня как анклав с особым порядком управления. А также пенитенциарная система со своим пониманием насилия и его допустимости. Сегодня эти анклавы устремились в центр социального и политического пространства. Они претендуют на роль нового морального образца. Например, это отображено в речах Пригожина, который говорит об уголовниках как о благородных насильниках, которые по-настоящему любят свою родину.   

Об акторах и причинах разных сторон социетального сдвига смотрите в полной версии выступления Кирилла Рогова на конференции “Российские реалии-2022: политика, экономика, гражданское общество”.

Подвиг поэта и редактора

В журнале "Волга" 1/2023 опубликована подборка прошлогодних стихов Германа Лукомникова. Читаем, пока не запретили (даты важны). Невероятно смелый поступок:

***
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой тёмною,
С самою, блядь, собой.
 
11.10.22


***
я думал
что россия
это я
 
но этот псих
похоже
тоже так думает
 
15.11.22


***
Если долго говорить,
Что, мол, можем повторить,
Всё, как говорится,
Может повториться.
 
27.09.22


***
Кричала птица марабу
С гиеной в унисон…
Я видел <главного> в гробу.
Но это был лишь сон.
 
4.11.22


***
Кругом одни фашисты,
А мы – антифашисты.
 
7.04.22
 
 
***
Люди добрые! В целом мире
Есть ли тот, кто б его нагнул?
Замочите его в сортире
И скажите: «Он утонул».
 
16.05.22


***
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
«Принесите-ка мне, звери, ваших детушек,
Я сегодня их за ужином скушаю!»
 
3.04.22


***
Мы живём, под собою не чуя страны,
Наши речи уже вообще не слышны
 
15.03.22


***
Наш пахан не лыком шит,
Всё он скоро порешит.
 
21.10.22


***
Страшен бешенства оскал:
Кабысдох с цепи сорвался,
Полдеревни покусал,
За соседей взялся.
 
24.09.22


***
Мы живём, под собою не чуя
То, что чуять ничуть не хочу я.
 
1.09.22
 
 
да мы тут все
ждём не дождёмся
когда уже
по нам
как следует шандарахнет
чтобы мы
наконец
научились
Родину любить
и главное
ненавидеть её врагов
 
23.08.22


***
правда что юноши стали дешевле
приведённые на убой
израненные друг другом
вдруг увидели на ютюбе
как я напеваю
то что я должен сказать
но я всё равно не знаю зачем
и кому это нужно
а впрочем нет
знаю
 
1.11.22


***
Скорее бросайте, бросайте своих,
Пока вы совсем не замучили их!
 
9.09.22


Песенка об академике Сахарове
 
Академик Сахаров
Был такой плохой.
Ох и возмущались мы:
Нужен он на кой?
 
Позже оказалось вдруг,
Что он был хороший.
Жалко его, бедного.
Стоим с повинной рожей.
 
Нынче выясняется:
Всё-таки плохой.
Снова возмущаемся:
Нужен был на кой?
 
Если вновь окажется,
Что всё-таки хороший,
Эх, пожалеем мы опять,
Да с повинной рожей!
 
12.08.22


Разговор с одним г-ном
 
Он изрыгал протуберанцы и
Клеймил незримого врага.
«Вы что, хотите как во Франции?» –
И мы ответили: «Ага».
 
Из уст подверженного мании
Неслась всё та же лабуда…
«Вы что, хотите как в Германии?» –
И мы ответили: «Ну да!»
 
Совсем зашёлся он в истерике,
Его конец неотвратим.
«Вы что, хотите как в Америке?» –
И мы ответили: «Хотим».
 
10.07.22

На закате путинской нефтегазовой эпохи, в 2022 году, бюджет получил сверхвысокие доходы от экспорта нефти и газа. Но заморозить Европу и тем самым склонить ее к уменьшению поддержки Украины не удалось. Теперь европейский рынок для России потерян надолго. В 2023 российская нефть тоже не даст сверхприбылей. Бюджетный баланс, который Путин стерёг как кащееву иглу, совершенно утрачен: дефицит за осенние и зимние месяцы резко вырос из-за трат на атаку Украины (расходами на национальную оборону эти траты теперь было бы называть странно) и правоохранительные органы. Даже изъятие последней сверхприбыли у "Газпрома" не помогло снизить дефицит. Теперь правительству придется резать гражданские расходы. Деньги на войну Путин, безусловно, найдет, - но за счет внутреннего долга. Его выкупают госбанки на средства ЦБ, который таким образом финансирует бюджет, разгоняя инфляцию.

(это краткое содержание 2-частной колонки, опубликованной по-английски в The Russia File: часть 1, часть 2).

​Полицейское государство “Россия”

24 января, вторник, в 19.00 по московскому времени

Разговор с социологом права Кириллом Титаевым

Современная Россия - полицейское государство: в нём администрация за счет контроля и политических репрессий не дает проявиться человеческой самостоятельности, выстраивая всю жизнь в заданном властью русле. Регламентация и упорядочивание социальной жизни - путь к единству и счастью, считают апологеты полицейского государства. Как оно возникло в современной России? И так ли ему нужны пытки и фальсификации уголовных дел?

После распада СССР органы полиции, следствие, система ФСИН и спецслужбы в России реформировались меньше, чем суды. Это отличает Россию и ряд стран экс-СССР от Восточной Европы. Пережив период взаимопроникновения и коррумпирования с бизнесом и бандитами, правоохранительные органы стали самым устойчивым институтом в “хаосе 1990-х”, который смёл весь государственный и социальный порядок. Зато после 1999 года к власти в России пришли люди, образ мысли которых формировался именно в правоохранительной системе.

Уголовное правосудие (с ключевым вопросом “где посадки?”) стало в России главным механизмом госуправления. Любая проблема решается поиском и наказанием виновного. Все в России стали подозреваемыми, свидетелями, обвиняемыми или жертвами. Даже “традиционные ценности”, суверенитет и Родина мыслятся как потенциальные жертвы, которых нужно защищать от экстремистов, террористов, предателей, иностранных агентов и врагов народа. Как удалось правоохранительной системе настолько хорошо сохраниться и подчинить себе все государство и общество? Остается ли она “советской”?

В разговоре участвуют:

— Кирилл Титаев, социолог права, visiting scholar в Cornell Law School;

— Борис Грозовский, обозреватель, автор телеграм-канала EventsAndTexts.

Разговор организован телеграм-каналом «О стране и мире». Трансляция и видеозапись разговора будет доступна в YouTube-канале «О стране и мире».

Зарегистрируйтесь, чтобы получить ссылку на мероприятие за час до его начала.


Материалы к разговору:

➤К.Титаев. Хитроумные полицейские. Почему провалились все проекты улучшения правоохранительной деятельности в России.

➤Полицию надо вернуть народу; менять людей или правила; следствие нужно уничтожить; полицейский выше судьи; судьи презирают людей и штампуют чужие решения; полиция занимается ерундой, и другие статьи К.Титаева в “Таких делах”.

➤Интервью К.Титаева “Медузе”.

➤К.Титаев, М.Шклярук, Э.Панеях. Траектория уголовного дела: институциональный анализ.

➤К.Титаев, М.Шклярук. Российский следователь: призвание, профессия, повседневность.

➤В.Волков, К.Титаев, М.Поздняков, Э.Панеях. Как обеспечить независимость судей в России.

➤К.Титаев, Э.Панеях. От милиции к полиции: реформа системы оценки деятельности органов внутренних дел.

➤В.Волков, К.Титаев, Э.Панеях. Реформа МВД в России: четыре проблемы и восемь мер по их решению.

➤К.Титаев, Д.Серебренников. Преступность и виктимизация в России.

➤М.Шклярук. Возможен ли сейчас 37-й год?

➤К.Титаев. Корни российского правосудия.

➤Исследование механизмов работы российской правоохранительной системы.

➤Концепция реформы правоохранительных органов.

➤Диагностика работы судебной системы.

➤О муниципальной милиции.

Демократизации не было

Война 2022-2023 заставляет многое переосмыслить в недавней и давней истории. Вот очередь дошла до 1990-х. Один из самых стойких мифов в российском сознании заключается в том, что в конце XX-го века в России был возможен переход к демократическому развитию, но «демократы» не смогли удержать власть, и она была перехвачена спецслужбами, которые стали контролировать страну после «назначения» Владимира Путина «преемником» и возникновения нового режима персоналистской власти, пишут в MT Игорь Липсиц и Иван Любимов.

Они (совершенно справедливо, на мой взгляд) отказываются считать "преобразования, которые начались в середине восьмидесятых, а потом привели к распаду СССР и формированию капитализма в России, действительно демократическими". Они точно не были такими по целям, которые ставили перед собой основные акторы этих преобразований, а по факту были ими лишь в очень ограниченной мере.

Реформаторы 1990-х боялись демократии и скорее придерживались технократической модели: они хотели провести "непопулярные реформы", при этом защитившись от народного недовольства. Система, где технократам это удается, демократической не является. От демократии тогда реформаторы путного не ждали (это еще Липсиц и Любимов не вспоминают про общество "Память" и прочие дикости тех лет). Испугавшись политической конкуренции (а там действительно было чего бояться), реформаторы надолго стали заложниками политических сил, которые защищали их от политической конкуренции. В этом личная драма Егора Гайдара.


В такой системе отношений, пишут Л и Л, "многие реформы, изначально задуманные, вроде бы, для блага населения, постепенно становятся программами повышения благосостояния только силового блока и высшей бюрократии". А на следующем этапе "стратегические решения — какие реформы проводить и как именно — начинают приниматься охранителями и бюрократией, а технократы начинают отвечать лишь за их тактическую реализацию". Неудивительно, что большая часть населения от преобразований 1990-х проиграла. Но сменить правительство не могла. Собственно, именно поэтому она с такой радостью отдалась Путину в 1999-м: это было иллюзией смены власти.

Еще несколько цитат:

Была ли реально в повестке у «младореформаторов» и их политической опоры — администрации Бориса Ельцина — задача устойчивой демократизации? Как показали последующие события, в значительной мере нет. Демократия скорее оказалась удобным камуфляжем для значительной части новой элиты, которая в буре событий получила возможность возглавить страну и перестроить управление экономикой под свои нужды.

Представление о рыночных реформах было далеко не однородным. Многим партийным функционерам и сотрудникам спецслужб хотелось реального богатства и его легализации — включая возможность передачи по наследству. А это требовало установления института частной собственности. Конкуренция не виделась им необходимой. На первых порах нужно было провести элементарные преобразования. И они нашли широкую поддержку в лице советской бюрократии.

События 1990-х — это конфликт во многом поколенческий, внутриэлитный, а не только идеологический. Он в том числе базировался на недовольстве младшего (40-50-летних) поколения партгосчиновников совсем уже престарелыми руководителями партии и государства («геронтократии»). Идея, что «политическое прикрытие реформ обеспечит Ельцин» изначально создавала риски развития режима персоналистской власти. Что в итоге и произошло — это закономерный итог того, кто и как начал реформировать страну в 1990-е.

“Починить Россию по чуть-чуть уже не получится”: как война повлияла на гражданские инициативы

в Рефоруме краткая расшифровка замечательного разговора с Алексеем Сидоренко (Теплица социальных технологий) и Наташей Барановой (Теплица; Феминистское антивоенное сопротивление, тг "Переживание активизма"). Несколько цитат:

НБ: Ситуация внутри очень тяжёлая, мы зачастую не представляем, насколько. Зарубежные доноры уходят, SWIFT отключили, идёт спад пожертвований. Внутри не осталось свободных медиа, и НКО некуда пойти, чтоб рассказать свои истории. Часть команд работает в смешанном режиме: например, IT-отделы уехали, а юристы, психологи, специалисты помогающих профессий продолжают работать на местах. Новые законы провоцируют страх сотрудничать с правозащитными проектами, идёт сильная стигматизация многих тем, например, темы пыток.

АС: Мы наблюдаем несколько моделей поведения.
Первая – выживание. Полный комплаенс со всеми законами, самоцензура, самоограничение. Переждать – наименее рисковая, но и наименее активистская позиция.
Вторая – коллаборация с режимом. Сам факт регистрации НКО не означает принадлежности к гражданскому обществу. Достаточно много организаций устраивают сборы на военное снаряжение, продукты и др., привлекают волонтёров, чтобы отвезти «гуманитарную» помощь в оккупированную Украину.
Третья модель – рисковые подпольные организации, переходящие на полностью автономный и анонимный режим.
Четвёртый режим – вымывание сектора. За 10 лет он стал престижным: мы наблюдали интересные траектории, когда люди приходили в сектор из бизнеса, бросая крупные работы. Сейчас они просто уходят.

НБ: Государство сделало всё, чтоб НКО были зависимы только от одного источника финансирования. Ни одна из сотни организаций, подписавших письмо против войны, не получила гранты из Фонда президентских грантов, им приходится перестраивать все процессы в условиях жесточайшей нехватки ресурсов.

АС: Многие организации, которые прекрасно себя чувствовали в ситуации растущего авторитаризма, полностью сломались. Мы видели эти драмы последнего года. Далеко не все выдержали испытание.

У нас может не быть единой территории, но есть единое пространство общения. Многие не понимают, как общаться с другими, это реально проблема: поругаться в чате проще, чем при живом общении, и мало кто это осмысляет, часто коммуникационные системы по умолчанию небезопасны. Но если мы сможем осознать ограничения технологий, которые единомоментно связывают людей, мы сможем очень многое в контексте объединения, выборов, легитимности, принятия решений и формирования демократически созданной общности вокруг ценностей демократии и прав человека.

В "Новой школе политических исследований" - новый набор на онлайн-курсы. В феврале стартует поток, в котором будут, в частности:

В.Бедерсон. Основы политики (рождении идей конституционализма, история и современность либерализма, консерватизма и социализма, дизайн политических систем и его влияние на политический процесс, эрозия демократии и современный авторитаризм)

И.Матвеев. Госуправление и реформы (факторы качества и дееспособности государства, влияние общественных коалиций и правил игры на реформы, успех и неудача реформ, реформы в образовании, здравоохранении, экономической политике, трудовых отношениях, экологии и гендерных отношениях - много анализа кейсов).

Е.Потапова. Международные отношения (суверенитет, право наций на самоопределение, баланс сил, национальный интерес, деколонизация. Международные отношения - царство анархии или международных и глобальных институтов?)

П.Аронсон. Порядок чувств: эмоциональные режимы современного российского общества (как устроены эмоциональные режимы, характерные для современной России, как связаны политический и эмоциональный режимы, насколько они толерантны к насилию, «психотерапия деполитизирует»?, и что такое принцип «бережно к себе»: форма протеста — или форма эскапизма)

Д.Скопин. Искусство перед лицом государства и общества: политика и эстетика (отношения искусства с такими политическими явлениями, как государство, нация, народ, политический класс, историческое событие)

Каждый курс стоит 5000 р., при записи на несколько курсов скидка.

Экономика собирается на войну

Написал для Важных историй. Фрагменты:

Денег на войну Путину хватит надолго, но получать их становится все труднее. Санкции против российского экспорта начинают давать эффект, и нефтегазовые доходы стали сокращаться. Федеральный бюджет будет получать меньше денег (нефть и газ раньше обеспечивали треть его доходов, в прошлом году — 42%), а экономика — сжиматься: правительство прогнозирует в этом году падение ВВП на 0,8%, но эксперты — втрое больше.

Для экономики военного времени характерны централизованное планирование и мобилизация — иначе невозможно заставить бизнес и людей работать на войну. И Великобритания, и США во время Второй мировой войны были вынуждены перейти к централизованному планированию и распределению как нужных для фронта товаров, так и инвестиций.

С тех пор войны стали намного более технологичными: для войны в Ираке американцам не требовалась мобилизация. Путин думал, что война в Украине станет чем-то подобным, и не планировал коренной ломки социально-экономической системы. Но теперь это становится необходимостью — ровно в той мере, в какой российская власть не может признать поражение, уйдя с украинской территории. Откровенно проваленная подготовка к февралю-2022 лишь требует еще большего напряжения, чтобы наконец «дожать противника» — примерно так рассуждают российские военные комментаторы.
В середине 1930-х годов советская армия считалась сильнейшей в мире. Затем были очень обидные поражения, многомиллионные потери и победа в войне ценой гигантских жертв и при помощи союзников. Охотно сравнивающий себя с Петром I Путин при случае не против повторить и сталинские успехи.

Андрей Герасимов (@Структура наносит ответный удар) и Сергей Машуков (@Instudies) запустили курс «Наблюдая наблюдателей: введение в исследования социальных и гуманитарных наук». Анонсы тут, тут и здесь.

Правда ли, что гуманитарная академия состоит из сетевых банд? В чем секрет успеха публичного интеллектуала? Можно ли сказать, что социальное знание не описывает общество, а производит его? Как европейский империализм влиял на социальные науки в XIX веке, а Холодная война – в XX? Почему в географии социальных наук доминируют одни и те же страны? Как меняются академические системы и социальные науки в эпохи ужесточения авторитарных систем и политических кризисов?

Андрей и Сергей занимаются междисциплинарной областью Studies of Social Sciences and Humanities (SSSH - “social science of the social sciences”, “studies of social sciences and humanities”). Это исследование социального знания, его производства, распространения, легитимации и применения. Тут смыкаются социология знания, история науки, интеллектуальная история, культурная антропология и STS. Работа будет организована вокруг чтения текстов Мишель Ламонт, Пьера Бурдье, Дональда Маккензи, Михаила Соколова и др. Подробнее программа тут.

Отдельные занятия будут посвящены, в частности, наследию европейского колониализма в эпистемологии, постсоветской академии, эмпирические кейсы производства социального знания в разных странах и то, как их историческое прошлое повлияло на профессионализацию или депрофессионализацию конкретных дисциплин. Курс будет интересен тем, кто желает лучше разобраться, как устроено социальное знание и его производство в разных дисциплинах.

Участие в курсе подразумевает плату в 4000 руб. Забронировать места в группах можно, написав @theghostagainstthemachine или @epistemic_justice и рассказав пару слов о себе. На курсе есть 3 бюджетных места. Их займут победители конкурса мотивационных писем, которые можно направлять до 12 февраля сюда.

Суверенитет – безусловный фетиш Владимира Путина. Для его защиты власть готова использовать ядерное оружие и безграничное насилие

В Рефоруме - расшифровка важного разговора на "Стране и мире" совместно с Фондом Эберта - с Евгением Рощиным, Олегом Журавлевым, Олесей Захаровой, Анной Нижник, Ильей Матвеевым. Фрагменты:

ЕР: Когда распалась модель двухполярного мира, в международном дискурсе сформировалась идея порядка, основанного на правилах, а не на силовых центрах. Россия с этим не соглашается. Ее риторика может объясняться бессилием, обидой на мнимую русофобию. В ней заметны отрицание субъектности "недругов" и непринятие понятия порядка, основанного на праве. Россия в качестве содержания идеи порядка хотела бы видеть не правила, а чистую волю и влияние.

Одновременно рушится связь с внутренним источником легитимации. Даже в монархии проговорен механизм передачи легитимности от народа к монарху. Так носитель суверенитета отрезается от двух доменов конституирования, внешнего и внутреннего. Для Путина суверенитет – это абсолютная свобода, он бросает вызов всем попыткам обуздания национального суверенитета и даже на подписании договоров о присоединении новых территорий говорит о защите будущих поколений от порабощения.

ОЗ: В послании-2012 Путин попытался сформулировать концепцию суверенититета в России в XXI веке. Он определял его как геополитическую востребованность со стороны других стран в сфере экономики, культуры, науки, как неприемлемость любого вмешательства (включая наличие конкурентных идей) и обязанность людей соотносить свою жизнь с интересами государства. В дальнейшем упор делался на право выбора своего пути развития без всякого влияния и ограничения.

Концепция суверенитета, сформированная в российском политическом дискурсе, не соответствует современным международным отношениям и делает Россию одинокой. Обращаясь к народу, Путин представляет суверенитет как вопрос жизни и смерти, вопрос будущего детей, семей. Несмотря на мечту о безусловном обладании властью, Путину важно, чтобы общество поддерживало его идеи и курс.

АН: Представление о том, что власть имеет иррациональную природу, может сосуществовать с новейшими достижениями техники или дисциплинарного насилия. Отсюда панический ужас перед мистическими учениями, борьба с шаманом, преследование Pussy Riot: а вдруг богородица сделает то, о чем они её просили, и фортуна отвернётся от этих замечательных фартовых людей? Я вижу странное совпадение борьбы с ересями и риторики, которую Путин выстраивает в отношении Запада. Там перевёрнуто, по его мнению, буквально всё, и главное – семья.

Российская власть очень часто и подробно апеллирует к гендерной политике и политике семьи. Всякая власть монарха над поданными является отеческой, как власть отца над детьми, говорит Филмер в «Патриархе», отец не может желать зла своей семье. Но отеческая власть начинается с насилия. В этом плане показательно выступление Путина 7 февраля, когда он адресовал Украине фразу «Нравится, не нравится, терпи, моя красавица». Патриархальная модель в какой-то мере объясняет теорию российского суверенитета.

ИМ: Всё, что Путин говорит про суверенитет, с точки зрении политической науки укладывается в тот базовый факт, что в России диктатура. Персональный авторитарный режим превращает суверенитет в свою собственность. Хочет он что-то сделать – говорит, что это суверенно, не хочет – говорит, что это противоречит суверенитету.

ОЗ: Суверенитет – очень важный концепт и с практической точки зрения. На «Валдае» Путин, ссылаясь на военную доктрину России, сказал, что ядерное оружие может быть применено для защиты не только территориальной целостности, но и суверенитета. Долгое время наблюдая за дискурсом Путина, могу сказать, что его слова соответствуют тому, что он потом делает.

БГ: Наш цикл бесед называется «Одинокая Россия», и кажется, что Путин действительно испытывает тотальное одиночество и невозможность слышать другого. Но это суверенитет владельца квартиры в многоквартирном доме.