«Снег в моем дворе» Бакурадзе похож на бивуак или времянку: снаружи дует, а внутри все как скучное родное.

В Тбилиси Леван сидит на денозипаме, ворует покрышки и ищет поводы поскандалить. В Москве Гиви лениво ковыряет задумку своего нового артхауса, спит с женщиной-барбером, тоскует по Грузии. Их переписка — сообщение между кварками в разных частях вселенной, объединённых бесконечной мужской усталостью от жизни.

Бакурадзе кажется впервые не настаивает на ложной сложности, свойственной его прошлым фильмам. Реплики трамбуются не намеренной размеренностью движения камеры, но скупостью рефлексируюших мужчин за 50. Какие тут диалоги — одни лишь бескрайние просторы автобанов за лобовым стеклом Range Rover’a, одни только снежинки на узких бёдрах помирающей под тбилисским бураном собаки. Взрослым мужчинам говорить нужно меньше, чем чувствовать.

Курить надо чаще, чем вдыхать.

«Мальчики рожают кризису буквы» — сказал я режиссеру-неудачнику на Триумфальной площади.

Он тогда не мог слепить смерть главного героя в сцену и доставал меня. Я предложил удавить конфликт в зародыше, отправить его персонажа — смурного выборгского подростка — гулять по заброшкам и пялиться на Финский залив. Что там по итогу вышло в фильме (не такой уж и неудачник) не помню, зато впервые тогда посмотрели «Сломанный свет» Веры Глаголевой.

В нем по мокрому асфальту ходят бесхозные выпускники актерской мастерской, не понимающие куда себя пристроить. Конец 80-х, умирает страна, будущее пахнет не асфоделями, а прогорклой нефтью. Полуобморочные репетиции, фланерство, безденежье, роман с без пяти минут релокантом. Не на Ваське, правда, а посреди Пушкинской, напоминающей некрополь.

Девочки рожают кризису притчи.

Волны над нефтяными запасами носят лишь солому и сор, им не хватает сил коснуться дна и выбросить на берег жемчужину.

Мощнейший текст. Без заигрываний с читателем, страной и временем. И никакой неоархаики, которой всякие гурманы называют такие инвективы.

В это воскресенье мы закончим цикл показов "эхо фестиваля "Короче" двумя очень неожиданными фильмами

"Бракованная партия" Вячеслава Иванова - фильм был показан самым первым на фестивале
Плохой звук, глюки, «рыбий глаз», лазер — парень и девушка общаются «голосовыми сообщениями» и думают о том, как легко заработать, снимая «экстремальные видеоролики».

"Уроды" Александра Самсонова - диплом «За оригинальность замысла и изобретательность в воплощении»
Ивану чуть больше двадцати, но позади уже несколько лет за решеткой. Ольге за сорок, она одинока, но все еще ищет любви. Что ждет их впереди? Долгая счастливая жизнь или короткое сказочное путешествие, финал которого обречен?

показ строго 18+ и крепкая психика! фильмы экспериментальные и, возможно, не все готовы к этому. до встречи!🤝

Мой гид по фестивалю Amfest, где в этом году — фильмы про художников. От Дюшана до Билла Виолы, от Евы Гессе до Мейбриджа.

Поглядите на именинника.

Клаус — красота, Кински — уродство. Безумец и шпанюк, бегущий миру доказать обратное. Форменный оболтус из Данцига, начавший карьеру с декламаций Нового Завета, Гёте и Вийона.

Психопат Агирре, кровосос Носферату, дёрганный Войцек, заноза в заднице Вернера Херцога. Не друг, не враг, а так — вервольф, животное, бессердечное к кумирам и собственной дочери.

Желать мир до того страстно, что напитать воздух вокруг себя язвами до основания — надо уметь. С др.

Телевизор был нашей киношколой!

В отечественном прокате байопик выдающегося военкора Ли Миллер «Lee» обозвали «Великой». Велики разве что глаза у страха британцев по-настоящему задеть кого-то Холокостом, бритыми головами француженок-коллаборационисток, ванной Евы и Адольфа. Декорации, всё декорации – страшнее всего, что и смердящее содержимое вагонов на полпути к Аушвицу.

Главную героиню, переквалифицирующуюся из модели в военного фотографа от Vogue, сыграла Кейт Уинслет, исчерпавшая, уж простите, лимит на роли аррогантных милф. Богатый актерский диапазон, тем не менее, позволяет ей лениво кочевать из образа усталой светской дивы в амплуа-подтверждение сколь боевитого, столь и маниакального тезиса Сюзан Сонтаг о «немых певцах чужих страданий». Только и снимки ее героини, оказавшись в рамке пластмассового байопика, стали эрзацем трусливой британской индустрии.

Злость дерет.

Друзья, AMFEST ART&ARTISTS набирает обороты: эта неделя обещает быть насыщенной и очень интересной! 22 и 23 октября смотрим фильм «Марсель Дюшан. Искусство возможного» в кинотеатрах 22 городов. 23 октября в Москве в «Формуле кино ЦДМ» на показ фильма о Дюшане и встречу с художником Николаем Рындиным все билеты проданы!

Также на этой неделе московских зрителей ждёт три специальных показа в рамках The Art Film Festival:
23 октября в Центре «Зотов» смотрите премьеру фильма «Глазами Джейми Уайета», о портретисте Нуреева и Уорхола

25 октября в Музее современного искусства «Гараж» пройдет премьера первого документального фильма, посвящённого художественной критике в США и глобальному кризису этой профессии, — «Критика мертва. Да здравствует критика!»

27 октября в Центре «Зотов» фильм «Критика мертва. Да здравствует критика!» обсудят главный редактор The Art Newspaper Russia Милена Орлова и искусствовед, куратор международных музейных выставочных проектов Зельфира Трегулова. Модератор встречи — искусствовед Иван Антонов.

Расписание показов, города и билеты

Чтобы легче ориентироваться в программе фестиваля, делимся гидом от наших друзей, журнала Искусство кино. Материал Сергея Кулешова о Марселе Дюшане, реформаторе (наравне с Пикассо и Матиссом) европейского искусства, Эндрю Уайете, авторе «Мира Кристины», и его сыне Джейми, потретисте Нуреева, Уорхола и Шварценеггера, пионере лэнд-арта Роберте Ирвине, одном из самых дорогих американских художников Клиффорде Стилле и других героях, изменивших культурный ландшафт за последние 150 лет.

Пока кружу по промзоне с двумя отвертками в карманах (долго объяснять), думаю о «Лицах» Кассаветиса. Почему о них? А там в каждом крупном плане из рельефа любого фэйса проступают шипы непроговоренного, больного. Топорщатся, как мои карманы счас, треугольники печали на заплывших в электрическом свете ряхах.

Как сказал поэт, «у тебя болит живот, ведь ты жрешь собственную злость». У Кассаветиса распад брака — это раскрытие язвы, запущенной и просящейся из брюха наружу. К лежбищу проститутки, у которой слеза притаилась в уголке глаза N-лет назад, и теперь отказывается выходить (и ведь держит ее великая Джина Роулендс, RIP). В овердоз на коленях тщедушного дон-жуана. Герои хотят выброситься в глупости мамбл-кора, но камера, свободовольная и глухая к статике, гонит шутки про развод по меблированным склепам буржуазной жизни.

Лодки разошлись, чтобы воткнуться в тот же берег — стылой семейной жизни. И ничего в доме Обломовых не изменилось: язву бы купировать, да та вот успокоилась. И разогнала по разным углам, мужа — в кабинет, жену — к бару.

Кассаветису не нужны были отвёртки, чтобы вскрывать лица.

Крецул

Двигаясь по составленному за лето вотчлисту, дошел до «Крецул» Александры Лихачевой – шепчущей полуспортивной драмы про двух друзей, уродившихся и выросших на советском/пост-советском пространстве среди панельного жилья (где непременно светит путеводная статья), громыхающих машин и спортивных костюмов.

Мистер Сергей Кулешов недавно сказал мне, что «Крецул» – штука хайповая, а мне стоит прекратить ему писать. Писать я ему продолжу, да и про «Крецул» все-таки расскажу, полагаясь на ту часть аудитории, которая ничего про него не слышала. Да и, говоря честно, лучше меня никто про кино на русском не пишет, поэтому стоит вообще игнорировать все эти ярлычки и маркировки «хайпа», двигаясь на кондициях, как лев (#freeLitvin!).

Александра Лихачева – молодая режиссер(ка), которая все свои проекты, так или иначе, увязывала со спортом. У нее была документалка про олимпиаду в Сочи, она делала промо-фильм в коллаборации с «Крылья Советов», а также добралась уже до игрового кино – и экранизировала путь к вершине реально живущего на нашем бренном шарике молдавского дзюдоиста Олега Крецула, легенды паралимпийского спорта и человека с очень кинематографичной биографией.

Но стоит сделать небольшую, но значительную оговорку: «Крецул», несмотря на свое обременяющее название, которое, кажется, буквально обязывает ставить, собственно, Олега Крецула в центр повествования, – кино совсем не о нем. Так получается, что женщины-режиссеры (режиссерки!), заходя на территорию потной маскулинности большого спорта, непременно умудряются в джунглях из мозолистых пяток и воняющих подмышек найти что-то крайне нежное, красивое и трогательное. Посему «Крецул», пусть и номинально является лентой про преодолевающего трудности бессовестной судьбы борца, но на деле оказывается тихой и обволакивающей историей про теплоту настоящей дружбы под нависающими обшарпанными козырьками противных обстоятельств. А главным в «Крецуле» оказывается совсем не Олег, а его куда менее экспансивный друг Виталий. Даже не так. Главным становится то, что существует между Олегом и Виталием.

Кажется, что эта местами чрезмерная аддикция Лихачевой на тех недоговорках, прикосновениях и перемолвках двух героев, – и становится основным недостатком фильма. Окружающий героев мир не обладает практически никакой ценности и глубины. Все эти соревнования, взаимоотношения с другими персонажами, тут и там возникающие проблемы, толкающие героев из пункта «а» в пункт «б» – всё это крайне легковесно и отбрасывается при первой же возможности.

Это расстраивает, учитывая, что в те немногочисленные моменты необходимости дать миру пресловутой глубины и объяснить происходящее, «Крецул» моментально подчеркивает кропотливое и внимательное отношение Лихачевой ко всем существующим кулуарным спортивным составляющим. За счет этого появилась сильная сцена с «вправлением» руки, так возникали, в хорошем смысле, «нетфликсовские» выходы героев на татами.

Но, тем не менее, основной силой «Крецула» остается актерский тандем Волковых, – сангвинического Никиты и меланхоличного Сергея – на протяжении 100 минут плодящих в собственной микровселенной запредельное количество нежности и теплой молчаливой поддержки.

Режиссер в кино работает с ритмом, оператор — с пульсом.

Рауль Кутар сделал дебютный фильм Жака Деми шедевром. В «Лоле», портрете поствоенной Франции в миниатюре — в фигуре симпатичной танцовщицы из кабаре, — камера Кутара следует за трассирующими следами джазовых импровизаций, за малейшими шершавостями речи. Герои скачут с французского на английский, обмениваются словарями, ищут на настенных атласах Сан-Франциско.

Америка заглянула во французское приморье группами разнузданных морячков. Которые считают, что именно они отвоевали у нацизма Belle Époque — на деле давно преданную забвению со своими кафе-шантанами. Праздно плетясь по узким улочкам, пришельцы заявляют свои права на неприкаянность: теперь не фрицы, а они выуживают блага из рэкетирства, соблазнения нимфеток и вечного ожидания дороги домой.

Главный герой — мечтатель, разрывающийся между любовью к Лоле-Франции и тягой к трипу в Йоханнесбург. Кутар каждое его движение, как правило — дёрганное, сплюнутое внутренним напряжением — вербализует панорамами и кивками камеры. Оператор, создавший с Годаром «Новую волну», скользит по ней уже здесь: играет с естественным освещением, натурной съемкой, раскавычиванием типажей.

Нет никаких типажей, кроме Лолы, ждущей, пока все желают приключений и острых ощущений, любви. Анук Эме (RIP) окружающей реальности непропорциональна, и в танце, который Деми здесь впервые превращает в трагикомедию, эта диспропорция ощутима по-настоящему.

По-Кутаровски — с крупным планом, разорвавшимся на жизнь и смерть.

Сегодня Юрию Арабову могло бы исполниться 70 лет.

Перечитываем творческий портрет мастера, написанный Сергеем Кулешовым.

Мушка-однодневка появляется на свет в девять часов утра в тёплый летний день, а на исходе дня, в пять часов, она уже умирает; откуда ей знать, что означает слово «ночь»?

Стендаль, «Красное и чёрное»

Бесплодные земли, 1862 год. США топчет Гражданская война, отряд добровольцев-северян патрулирует ничейное пограничье в глубине континента. Мужчины, старики, мальчишки бесконечно полируют оружие, зубрят ландшафты холмов и хребтов, свежуют редкую дичь.

В «Проклятых» Роберто Минервини толком ничего не происходит. Приз за лучшую режиссуру в конкурсе Каннского «Особого взгляда» этим «ничем» инспирирован: так и не избрав главного героя, камера ныряет за спину то одному, то другому. Или напряжённо выуживает эмоцию на очередном крупном плане.

В лимбе, без женщин и шквального ветра, они силятся объяснить — не друг другу даже, а каждый сам себе, — что тут забыли. Кто-то бросился в армию Союза вслед за отцом или братом; другой хотел сбежать из повседневности; третий — поквитаться с идеями гуманизма. Но лишить свои винтовки девственности эти недосолдаты смогут только к середине фильма: в неловкой, нелепой, кургузой перестрелке с ельником и грядой. В кадр даже мельком не попадёт противник, за которым, надо думать, также бредёт камерамэн и также приходит фрустрация от внезапно прерванного ожидания пальбы.

Это не «Пустыня Тартари» Дзурлини и не «В ожидании варваров» Кутзее. Это дозор по краям бессмысленной воронки Гражданской, напряженное предвкушение братоубийства. Боке стерилизует дикое пространство до зоны отчуждения от жизни — мирной, военной, всякой. Фактурные лица актёров-непрофессионалов помогают авторам изобразить не солдат, а прижизненных рекрутов, не понявших, с чем они столкнулись даже после щелкнувшего затвора.

Ища смысл смерти рота рассыпается на осколки, которые История подбивает под размер ка́мор в барабане револьвера. Имеют смысл лошадь и костер, а с демократией все не так очевидно.