Глянул «Агнца». Это затесавшийся в «Особый взгляд» только что прошедшего Каннского кинофестиваля дебют исландского постановщика Вальдимара Йоханнсона. Постхоррор, небезосновательно обвиняемый в большой оригинальности.

Мария и Ингвар облюбовали ферму на самом севере Исландии. Вспахивают поля, ухаживают за скотом и беззастенчиво избегают общения. Между бездетными супругами пульсирует неизжитая травма, а их жилище окутывают туманы, спускающиеся с горных вершин. Однажды чудо, взяв за руку мать природу, стучится на ферму: паре приходится забрать в дом крайне необычного ягнёнка. А затем, конечно, смастерить для него детскую кроватку, нарядить в детскую же одежёнку и посадить за обеденный стол.

«Агнец» успевает побыть и библейской притчей (зачатие в канун рождества, ИМЯ ГЛАВНОЙ ГЕРОИНИ), и тенденциозной драмой (гендерные роли, нео-крестьянство), и (куда без этого) попыткой возвыситься до трагедийных масштабов. Пейзаж охотно иллюстрирует состояние героев, а ландшафт выпячивает скупость картины на диалоги. Если вы не готовы смаковать визуал - лучше проходить мимо.

ФИЛЬМ НЕ СТРАШЕН. «Постхоррор» здесь - это условный знак, намекающий на атмосферу и инструментарий. Пугающим все становится лишь при взгляде на виновника торжества: миловидное дитё, вмещающее в хрупком тельце девочку и ягнёнка, пугает не обликом, но исключительностью. Подарок природы, который, судя по всему, придётся возвращать в ее лоно. Северная сдержанность и та не даст сделать это походя: страх ляжет в этом идиллически суровом краю, там, где встанут вопросы о любви, утрате и цене. В краю, где наименее отчётлива - и тут же кристально ясна - граница между человеческим и животным началами. Время испугаться перспектив баланса и его отсутствия.

Netflix налепил ярлык самого дорогостоящего на вот ЭТО. «Красное уведомление».

Агент ФБР (Скала) ловит пронырливого «most wanted» вора (Рейнольдс), пытающегося спереть одно из яиц Клеопатры. Всего этих инкрустированных золотом побрякушек осталось 3, отсюда и главная интрига: кто успеет первым собрать триплет, может рассчитывать на баснословную награду от египетского богача (его мотивацию даже не упомяну, тьфу). Так и носится «фараон» за жуликом-обаяшкой, пока в игру не вступает трудноопределимый акцент Галь Гадот (она тут в роли ещё более хитровыдуманной воровки). И вот уже клише гонятся за каноном: изобилие сюжетных твистов, «говорящие» локации (русская тюрьма (гы), испанская коррида, нацистский бункер в джунглях) и, конечно же, драки с погонями.

160 миллионов долларов - и 2,5 хромающие на костылях экшн-сцены. 160 миллионов - и мешанина из клише, выглядевших сносно в последний раз в «Сокровище нации». 160 миллионов долларов - и жутковатый хромакей, напополам с уродливым монтажом. Звёздам играть нечего: амплуа маскулинного амбала, едкого повесы и фем-фаталь ожидаемо выдворили любые намеки на актерские перформансы. Внедряется и допотопный психологизм - все проблемы и перверсии персонажей родом из песочницы, о чем они все успеют проговориться, изобразив полуиздевку.

Почему же стриминг-гигант позволил себе такую иррациональную инвестицию? Хочется надеяться, что это акт уважения этакой «уходящей натуре» - приключенческим боевикам, концентрирующим зрителя на бурлящем сюжете и эффектной завязке. Увы, устарело, даже шинковать салат под это не выходит. Получилось неудачно, но взглянуть на ужимки Райана Рейнольдса можно. Одним глазком.

«Зази в метро», а я в восторге.

Совершенная классика французского кино и один из знаковых экспериментов Луи Маля - режиссера, застрявшего между «новолновцами» (Годар, Трюффо, Рене) и строгим «папочкиным» стилем. Не вверяя свой талант каким-либо из этих направлений, он блестяще экранизировал ни на что не похожий роман сюрреалиста Раймона Кено.

На парижский вокзал прибывают мать с дочерью. Первая падает в объятия к любовнику, вторая - в руки дядюшки, своего временного и вынужденного опекуна. Мать упорхнёт, а бойкая девочка тут же попытается затащить бедного родственника в метро, но, увы: город наводнён бастующими и подземка закрыта. Пока Зази будет пытаться прошмыгнуть хоть на какую-то станцию, на ее голову свалится вереница необъяснимых приключений, сюрреальных погонь и сжирающих разум зрителя диалогов.

Зази матерится много и точно - ровно столько же, сколько выдаёт точнейших характеристик столичному житию-бытию нерадивых взрослых. Те, к слову, не отстают: сочетают изощренный арго с цитатами из Бодлера. Перед зрителем - образцовая экранизация, закутывающая нас в саму ткань литературного первоисточника.

Это обеспечивается не только (и не столько) с помощью речи: цвет, свет, планы, актерская пластика и все оттенки индивидуально-кинематографической палитры овеществляют сюрреальный бунтующий Париж. Извилистый блошиный рынок сменяется гипнотической громадой Эйфелевой башни, а аляповатое кабаре мгновенно становится ареной для битвы гиньолей.

Именно гиньолями, тряпичными куклами видятся Зази взрослые: во время их окончательного «падения» в детство (рифмующегося, надо сказать, с обреченной заканчиваться ничем попыткой слома оков, бунта) она засыпает и приходит в себя уже заметно повзрослевшей. Взросление становится, как ни странно, свободой: лишь эта маленькая стервозная особа способна как следует высмеять абсурд происходящего и вовремя вернуться домой, так и не увидав, увы, парижского метро.

Под землей лежит арена для игр в прятки, но Зази, как и зрителю, досмотревшему до конца, больше не хочется ни ныкаться, ни водить. Всегда вольготнее сменить игру. Скажем, на жмурки.

Во ВГИКе посмотрел относительно свежую документалку Петра Щепотинника о Сергее Бодрове - «Нас других не будет».

Скупая на изобразительные средства картина, тем не менее, подкупает свои подходом: отсутствие закадрового текста и лишенные слов композиции Бутусова фокусируют наше внимание на главном и непреложном - на памяти. Памяти Сергея Сельянова, Надежды Васильевой, Вячеслава Бутусова и других - тех, кто не только, в числе прочих, писал миф «Данилы Багрова», но и хранит в себе силы рассказывать историю Сергея Бодрова.

Герои картины - сам Бодров и его соратник, а также большой товарищ Алексей Балабанов - представляются в неразрывной связи друг с другом. Их попытки разъединится, отойти в сторону, оборачивались лишь сокращением желаемого расстояния: в ищущем полной творческой независимости актере проступало все больше черт учителя, отчаянно жаждущего бескомпромиссной свободы. Их тандем, родивший на свет главного героя постсоветской России, обозначен точечными и мастерски скомпонованными хроникальными кадрами со съёмок обеих частей «Брата».

Конечно, маститый документалист Щепотинник не мог обойтись и без доселе никем не виденных интервью: тут и сидящий в скупо обставленном кабинете Балабанов, и Бодров, прямодушно рассказывающий о себе на фоне речного пейзажа. Много времени авторы уделяют и другой стороне личности «Данилы Багрова»: выдающийся актёр и режиссёр предстаёт перед нами, как доктор искусствоведения, автор научных работ о выдающихся произведениях Ренессанса. Все это иллюстрирует контрасты, «спаивающие» друг с другом героев и прежде всяких слов помогающие сформулировать эпоху.

Дмитрий Шибнев - замдиректор группы на съемках злополучного фильма «Связной - бредёт по размытой дождем и грязью дороге. В его словах - особая горечь: он лишь чудом уцелел во время завала в Кармадонском ущелье. Взгляд источает боль, но все же, в финале своего рассказа, совпадающего с кульминацией фильма, сквозь редкий кустарник за его спиной начинает проглядывать солнце. Таков ответ самого Петра Щепотинника, который на протяжении всего хронометража то и дело повторяет вопрос - «можно ли снять оптимистичный фильм о Серёже?».

Конечно. Можно ли не снять?

«Вертинский» Авдотьи Смирновой - русский сериал, достойный украшать не только стриминг-сервисы, но и большие экраны.

Это полноценный байопик великого русского артиста, человека-оркестра, одинаково органично смотрящегося на эстраде, на киноэкране и на фронте. Интересно, прежде всего, то, как Дуня Смирнова обращается с насыщенной самыми разными событиями биографией: 8 серий выстроены по названиям знаменитых шлягеров Вертинского и режиссёр, вооружившись «Кокаинеткой» и «Лиловым негром», бескомпромиссно проводит нас по испещрённому кровью и златом 20-му веку. Мы застанем главного героя перевязывающим раненных в санитарном поезде во время Первой мировой войны и успеем вместе с ним поглядеть на богемные Берлин и Париж. А до чего тут много пришлых легенд: Вертинский повстречает не только экстравагантную Веру Холодную, но и кажущихся недосягаемыми Ивана Мозжухина и Марлен Дитрих. Сохраняя камерность, эта история обретает воистину эпические масштабы, когда в купе темно, сигарета уже дотлевает, но за окном проносится громадина столетия.

Отдельный тост хочется поднять за каст: можно сколько угодно винить Алексея Филимонова за приторность и гримасничанье, но его животная энергия, рождающая на экране синтез поэтического и авантюрного начал, бьет из каждого кадра. Удивительно, но рассуждать об остальных даже ни к чему: все они не лишены характерности, но обретают истинные черты лишь, как отражатели огромного таланта исполнителя главной роли.

Ну и, наконец, главное, на мой вкус, достоинство сериала - визуальный стиль. Обилие зелёных цветов в первых сериях перекочевывает в дальнейшем в саднящие оттенки желтого и красного, разбрызганные по чуждым герою метрополиям. Задымлённые мансарды сменяются грандиозным убранством залов, а военные мундиры спадают перед пестрыми костюмами. Построение кадров и чуткое отношение к деталям позволяют поймать нужный тон в разговоре не о Вертинском, но о судьбе самой израненной страны.

Да, сериал ведь, вообще то, не столько о гениальном шансонье, сколько об участи незамаранной богемным смрадом интеллигенции. Донашивающей обноски и вынужденной менять адреса, алчущей лучшей доли, но тратящей последние копейки на кабацкий кокаин. И, будучи уже обретшей твёрдую почву на фуршетах и светских раутах, эта самая вчерашняя шпана, не забыв отхлебнуть Клико, вспоминает о промозглых и нищих московских скверах.

Мне нисколько эти люди не симпатичны, отправил бы каждого обратно, морозить задницу на мариенгофской скамейке. Но Дуня Смирнова заставила таки поверить, что, прошагав с ними их путь, усадив себя с ними в пломбированный вагон, можно стать чуть милосерднее. Можно на какую-то долю секунду не пытаться прощать, но начать уважать.