«🐇сли меня не станет... Кем меня заменят?... Нет. Это плохой вопрос. А... Если меня не станет... Как быстро меня заменят? Сколько нужно времени чтобы найти мне подходящую замену? Или другой вопрос. А есть ли во мне что то незаменимое, что нуждается после меня в замене? Может... Вдруг меня не станет никого заменять и не придется, потому что меня и так никто не замечал.... Или... что если меня не не замечали, а хотели чтобы меня не было? Моя пропажа... Вызовет облегчение?... Или понимание что они хотели не этого?..»

Комната Эвана пахла гелем для стирки и дешевым освежителем воздуха — будто кто-то пытался вытравить из нее не запахи, а воспоминания. Здесь было почти стерильно чисто, словно в ней давно никто не спал, наверняка так и было. Джеймс чувствовал себя неуютно, нарушая чужой покой. Его никогда не должно было здесь быть, в его жизни не должно было случиться пересечений со старшим сыном Розье, однако отказать было сложно. Родители Эвана уехали с его младшим братом и Джеймс знал, какого это. Его собственные извинялись часа два подряд за то, что им приходится покинуть своих мальчиков в такую секунду. Но все же, вот они — достаточно взрослые, чтобы остаться дома одним. Выпускники, гордость школы, люди, у которых нет возможности попросить совета.

Но Эван все же написал ему, попросив прийти. Доркас успела пошутить, что он, видимо, сходит с ума, оставшись в одиночестве. Джеймс, к сожалению, шутку не оценил.

Он замер на пороге комнаты, услышав музыку. Она лилась из старой магнитолы: гитарный перебор и призрачный вокал, который Поттер уже слышал около недели назад, на их несчастном собрании. Он мог бы предположить, что мальчишке она просто нравится, если бы не этот душераздирающий текст.

I had all and then most of you
Some and now none of you

Эван сидел на старом кресле, видимо паре такого же из гостиной, спиной к двери, и крутил в пальцах пустую пластиковую кассету.

— Ты оставляешь дверь открытой? — спросил Джеймс, кивнув в сторону коридора.

— Все равно никто не приходит, смысл мне ее запирать.

Ногти тихо скребут по пластику, ощупывая каждый уголок и отклеивающуюся этикетку. Розье вскидывает руку с кассетой вверх, чувствуя на себе чужой взгляд.

— Его плейлист, — голос у Эвана ровный, едва безжизненный, — Смертельное влечение. Он ставил его на повтор, когда “все становилось серым и безвкусным”, и постоянно бормотал о том, что у него тоже есть копия Моби Дика.

Джеймс прошел вглубь комнаты, стараясь не нарушить хрупкую тишину, висевшую между нотами. Он сел на ковер, напротив парнишки. На столе стояли два стакана с остывшим чаем. Что-то подсказывало, что вторая кружка предназначалась не ему.

— Он мог слушать одну песню сорок семь раз подряд, — вдруг сказал Эван, не глядя на него. — Сорок семь. Я тогда еще считал, потому что он тоже так делал. Потом подходил ко мне и говорил: «На двадцать шестом прослушивании ты вздохнул. Уловил все же, да?». Это было невыносимо. И гениально.

Он поднял глаза. Они были красными, но сухими, и очень, очень уставшими. У Сириуса был точно такой же взгляд последние две недели.

— Вы много времени так проводили?

— Раньше. Пока не стало… тяжело. Для меня. Для него. Потом мы виделись только в школе, но я не стал убирать его вещи, а он не просил их вернуть. Мне казалось, однажды он просто снова начнет оставаться у меня.

Эван откинулся на спинку кресла, его взгляд упёрся в потолок, покрытый едва заметными трещинами.

— Ему начинало казаться, что я терплю его из жалости. Или что он недостаточно хорош для меня. Когда накатывало и он уходил в себя так глубоко, что не отзывался даже на имя. А когда приходил обратно — Эван коротко, безрадостно усмехнулся. — Тогда он был неудержим. Однажды за ночь написал тридцать страниц, а утром не помнил ни строчки. Хотел украсть отцовскую машину. Выкрасть школьный архив. Мир был ему по колено, и он носился по нему, пока не уходил обратно. Мать говорила он просто гиперактивный ребенок и интроверт в душе.