Первое, с чем мы смирились — что оружейные и технологические аналоги у противника есть. Мы перестали стесняться учиться у врага его же тактике, особенно в том, что касается беспилотников. Работа над ошибками была проведена колоссальная, и глупо это отрицать.

Но главный перелом — идеологический. Первые два года на фронте боролись с уставом. Командование всерьез пыталось регулировать, что там у бойцов за черепа на шевронах?

До Москвы наконец дошла простая военная истина: солдаты воюют друг за друга, а потом уже за Родину, за семью. А значит, сплоченность коллектива — важнее любой мирной муштры.

Уже в 2023-м году противник стал сам обращать внимание, что мы начали выравниваться в плане применения беспилотной авиации. В первую очередь, конечно, это благодаря telegram-каналам, военкорам, народу, который пришел на помощь армии, когда это нужно было.

Начали выравниваться и в плане сбора средств на беспилотную авиацию, оборудование, тепловизоры, даже медицинские аптечки и тому подобное. Это большая проблема была у нас в начале СВО.

Скажу, может быть, непопулярные вещи, но это мое субъективное мнение. Проблемой остается профессионализм и идеологическая подготовка офицеров командного состава. И проблема у нас из-за того, что, на мой взгляд, вся основная коммуникация наших войск между офицерами, между начальниками и подчиненными в основном выстроена на унижениях, на матерных ругательных словах и тому подобное.

Когда человек боится начальства сильнее, чем смерти, сильнее, чем врага, он не очень хорошо воюет на фронте. Вот это, на мой взгляд, очень важно.

Я сам менялся за эти четыре года раз 700, наверное. Был разным. После смерти Татарского — одним, после Дугиной — другим. Каждую смерть близкого пропускаешь через себя.

Но сегодня я вижу в этом некий план. Пусть он был непонятен четыре года назад, но он есть. Русский мир состоялся. Его фундамент залит кровью наших друзей, наших братьев и сестер.

Я сегодня поймал себя на мысли — Донецк похож сейчас на бойца в госпитале, у которого все ещё есть раны, но они уже заживают. Он ещё не на все сто вернулся в строй.

Ему еще надо образно обрабатывать раны, переливать кровь. В общем поддерживать город.

Линию фронта сдвинули, но весь город в засечках, в каких-то осколках. Идешь, видишь это все, и понимаешь, что это еще не очень здоровый город, но он на пути к выздоровлению. Я хочу посмотреть на Донецк другой — на этот чистый, красивый Донецк, который будет принимать парад победы.

«Россия обладает всеми возможностями дать отпор подобным действиям, однако надеемся на то, что в Лондоне и Париже все же достаточно здравомыслящих и рассудительных людей, которые смогут удержать своих лидеров от таких неадекватных шагов».

В Донецке все началось не 24 февраля, а раньше. Усиление обстрелов, эвакуация, мобилизация — люди уже несколько лет не видели такого. Потом было признание Республик.

23 февраля был спокойный вечер, ничего не предвещало. А 24-го в 5 утра я проснулся от грохота со стороны Донецка. Со всех районов было слышно, как работает ствольная и реактивная артиллерия.

Днем поехал снимать последствия украинских обстрелов — раненые мирные, разрушенные дома.

На следующий день двинулись в сторону Волновахи. Потом Бугас, трасса на Мариуполь. Потом в Сартану, на левый берег, где шли тяжелые бои. Потом волей случая удалось зайти в Мариуполь.

Первые дни были стремительными. Особенно там, где не было связи. Ты просто живешь тем местом, где находишься: целый день с артиллеристами или танкистами. И знаешь только то, что вокруг тебя. Появляется связь — начинаешь узнавать: а что там, в Киевской, Запорожской, Херсонской областях.

В первые дни можно было представить, что вопрос решится за неделю-другую. И разойдемся. Но точно помню период — конец лета, начало осени 2022-го года. Тогда отчетливо пришла мысль: это все-таки не на один год.

2 триллиона рублей, которые россияне оставляют букмекерам — это не про рынок развлечений. Это про национальную проблему. Путем несложной математики мы понимаем, что за этими цифрами стоят миллионы увлеченных людей.

Печальная статистика в том, что лишь единицы выходят из этой игры с положительным результатом. В массе своей история заканчивается ростом закредитованности: человек ищет легкий рубль, а находит финансовую яму.

Как правило, это человек средних лет, который умеет обращаться с интернетом, знает, как зайти в онлайн-казино и как завести туда деньги. У него часто уже есть финансовые сложности, и он надеется решить их одним кликом.

Государство наконец признало эту проблему, раз допустило механизм, позволяющий человеку в момент просветления ограничить самому себе доступ к игре.

В моменте человек ставит блок, а потом просыпается в холодном поту: «Зачем я это сделал?». Но отменить самозапрет нельзя (минимальный срок — 12 месяцев). И вот тут начинается самое интересное.

Расчет государства именно на это «просветление» — на то, что в период, когда сорваться нельзя легально, человек либо одумается, либо уйдет в тень.

Нам говорят, что 90% рынка «обелено». Звучит красиво, но по факту белые букмекеры в момент принятия ставок ничем не отличаются от серых. Разве что налоги платят. А уровень рекламы? Она из каждого утюга кричит про легкую жизнь и золотые горы. И вот на это безобразие внимания пока не обращают.

Полный запрет такой рекламы ударит по тем, кто играет осознанно. А вот ограничить рекламу — было бы шагом мудрым, чтобы не рекрутировать новых лудоманов.

Государство не отнимает у нас свободу, оно дает инструмент. В отличие от самозапретов на кредиты (которые можно снять в МФЦ), этот — действительно серьезный шаг.

Изначально механизмы с недвижимостью и займами создавались для защиты от мошенников. Это разумно. А здесь — защита от самого себя.

Государство дало возможность проснуться утром и сказать: «Хватит». Посмотрим, дойдет ли дело до следующего шага — ограничения той вакханалии рекламы, что толкает людей в пропасть.

По первому образованию я педагог-хореограф. Но так случилось, что я три года провел на войне. Я пошел туда добровольцем и не думал, что после войны меня занесет именно в военно-патриотическую тему. Так случилось само собой.

Сейчас меня часто приглашают на уроки мужества, в лагеря, на встречи. И я вижу главное: авторитет человека, пришедшего с войны, работает безотказно. Дети задают не программные вопросы — они спрашивают про жизнь. Им нужен живой пример. Тот, кто был там, но вернулся и говорит с ними по-человечески.

Да, есть проблема: солдат привык к жестким стереотипам. Полигон для детей и полигон для военнослужащих — это разные вещи. Нужно смягчение, перестройка себя. Но это решаемо.

У нас уже был такой опыт после Великой Отечественной, когда фронтовики пришли в школы и вырастили мощное поколение.

Главный страх родителей: «Если сын пойдет в военно-патриотический лагерь, значит, завтра подпишет контракт». Объясняю: не обязательно быть солдатом. Мы несем идею патриотизма как базу, на которую нанизываются спорт, знания, наука, философия. Если все будут воевать — некому станет обеспечивать тыл. Кто-то станет медиком, кто-то учителем, кто-то мыслителем. Вместе мы тянем страну вверх.

С детьми договариваться легко — сложно с родителями. Но когда включаешь юмор, харизму и логику, возражения снимаются.

Проблема не в том, готовы ли ветераны идти в школу. Проблема в том, что потом начинается: «вышлите фотографию», «заполните отчет», «сделайте для галочки».

Если патриотическое движение задушат формальностями и встроят в систему тотальной отчетности — жар пропадет. Мужчинам, особенно прошедшим войну, нужна свобода в работе с детьми. Тогда будет результат.

Смотрите, прогресс уже есть. Четыре года назад дети смеялись, когда вставали под гимн. Сейчас поют — особенно младшие классы, со смыслом, с огнем. Они выросли в другой реальности. Значит, работает.

Осталось не убить это бумажками и дать нам, мужикам, делать свое дело. А мы сделаем.