Я сам менялся за эти четыре года раз 700, наверное. Был разным. После смерти Татарского — одним, после Дугиной — другим. Каждую смерть близкого пропускаешь через себя.

Но сегодня я вижу в этом некий план. Пусть он был непонятен четыре года назад, но он есть. Русский мир состоялся. Его фундамент залит кровью наших друзей, наших братьев и сестер.

Я сегодня поймал себя на мысли — Донецк похож сейчас на бойца в госпитале, у которого все ещё есть раны, но они уже заживают. Он ещё не на все сто вернулся в строй.

Ему еще надо образно обрабатывать раны, переливать кровь. В общем поддерживать город.

Линию фронта сдвинули, но весь город в засечках, в каких-то осколках. Идешь, видишь это все, и понимаешь, что это еще не очень здоровый город, но он на пути к выздоровлению. Я хочу посмотреть на Донецк другой — на этот чистый, красивый Донецк, который будет принимать парад победы.

«Россия обладает всеми возможностями дать отпор подобным действиям, однако надеемся на то, что в Лондоне и Париже все же достаточно здравомыслящих и рассудительных людей, которые смогут удержать своих лидеров от таких неадекватных шагов».

В Донецке все началось не 24 февраля, а раньше. Усиление обстрелов, эвакуация, мобилизация — люди уже несколько лет не видели такого. Потом было признание Республик.

23 февраля был спокойный вечер, ничего не предвещало. А 24-го в 5 утра я проснулся от грохота со стороны Донецка. Со всех районов было слышно, как работает ствольная и реактивная артиллерия.

Днем поехал снимать последствия украинских обстрелов — раненые мирные, разрушенные дома.

На следующий день двинулись в сторону Волновахи. Потом Бугас, трасса на Мариуполь. Потом в Сартану, на левый берег, где шли тяжелые бои. Потом волей случая удалось зайти в Мариуполь.

Первые дни были стремительными. Особенно там, где не было связи. Ты просто живешь тем местом, где находишься: целый день с артиллеристами или танкистами. И знаешь только то, что вокруг тебя. Появляется связь — начинаешь узнавать: а что там, в Киевской, Запорожской, Херсонской областях.

В первые дни можно было представить, что вопрос решится за неделю-другую. И разойдемся. Но точно помню период — конец лета, начало осени 2022-го года. Тогда отчетливо пришла мысль: это все-таки не на один год.

2 триллиона рублей, которые россияне оставляют букмекерам — это не про рынок развлечений. Это про национальную проблему. Путем несложной математики мы понимаем, что за этими цифрами стоят миллионы увлеченных людей.

Печальная статистика в том, что лишь единицы выходят из этой игры с положительным результатом. В массе своей история заканчивается ростом закредитованности: человек ищет легкий рубль, а находит финансовую яму.

Как правило, это человек средних лет, который умеет обращаться с интернетом, знает, как зайти в онлайн-казино и как завести туда деньги. У него часто уже есть финансовые сложности, и он надеется решить их одним кликом.

Государство наконец признало эту проблему, раз допустило механизм, позволяющий человеку в момент просветления ограничить самому себе доступ к игре.

В моменте человек ставит блок, а потом просыпается в холодном поту: «Зачем я это сделал?». Но отменить самозапрет нельзя (минимальный срок — 12 месяцев). И вот тут начинается самое интересное.

Расчет государства именно на это «просветление» — на то, что в период, когда сорваться нельзя легально, человек либо одумается, либо уйдет в тень.

Нам говорят, что 90% рынка «обелено». Звучит красиво, но по факту белые букмекеры в момент принятия ставок ничем не отличаются от серых. Разве что налоги платят. А уровень рекламы? Она из каждого утюга кричит про легкую жизнь и золотые горы. И вот на это безобразие внимания пока не обращают.

Полный запрет такой рекламы ударит по тем, кто играет осознанно. А вот ограничить рекламу — было бы шагом мудрым, чтобы не рекрутировать новых лудоманов.

Государство не отнимает у нас свободу, оно дает инструмент. В отличие от самозапретов на кредиты (которые можно снять в МФЦ), этот — действительно серьезный шаг.

Изначально механизмы с недвижимостью и займами создавались для защиты от мошенников. Это разумно. А здесь — защита от самого себя.

Государство дало возможность проснуться утром и сказать: «Хватит». Посмотрим, дойдет ли дело до следующего шага — ограничения той вакханалии рекламы, что толкает людей в пропасть.

По первому образованию я педагог-хореограф. Но так случилось, что я три года провел на войне. Я пошел туда добровольцем и не думал, что после войны меня занесет именно в военно-патриотическую тему. Так случилось само собой.

Сейчас меня часто приглашают на уроки мужества, в лагеря, на встречи. И я вижу главное: авторитет человека, пришедшего с войны, работает безотказно. Дети задают не программные вопросы — они спрашивают про жизнь. Им нужен живой пример. Тот, кто был там, но вернулся и говорит с ними по-человечески.

Да, есть проблема: солдат привык к жестким стереотипам. Полигон для детей и полигон для военнослужащих — это разные вещи. Нужно смягчение, перестройка себя. Но это решаемо.

У нас уже был такой опыт после Великой Отечественной, когда фронтовики пришли в школы и вырастили мощное поколение.

Главный страх родителей: «Если сын пойдет в военно-патриотический лагерь, значит, завтра подпишет контракт». Объясняю: не обязательно быть солдатом. Мы несем идею патриотизма как базу, на которую нанизываются спорт, знания, наука, философия. Если все будут воевать — некому станет обеспечивать тыл. Кто-то станет медиком, кто-то учителем, кто-то мыслителем. Вместе мы тянем страну вверх.

С детьми договариваться легко — сложно с родителями. Но когда включаешь юмор, харизму и логику, возражения снимаются.

Проблема не в том, готовы ли ветераны идти в школу. Проблема в том, что потом начинается: «вышлите фотографию», «заполните отчет», «сделайте для галочки».

Если патриотическое движение задушат формальностями и встроят в систему тотальной отчетности — жар пропадет. Мужчинам, особенно прошедшим войну, нужна свобода в работе с детьми. Тогда будет результат.

Смотрите, прогресс уже есть. Четыре года назад дети смеялись, когда вставали под гимн. Сейчас поют — особенно младшие классы, со смыслом, с огнем. Они выросли в другой реальности. Значит, работает.

Осталось не убить это бумажками и дать нам, мужикам, делать свое дело. А мы сделаем.

Почему в этой истории нет акцента на Берлине и Лондоне? С Германией все просто: немцы, при всем их промышленном могуществе, сегодня — ядерные голодранцы. У них нет бомбы. Они бы и рады вписаться в большую игру, но нечем.

Англичане — другой случай. У них ядерное оружие формально есть. Но по факту — оно на поводке у США. Своей самостоятельной ядерной политики у Британии уже давно нет.

А вот Париж — это совсем другая история. Это единственная в Европе страна с полным суверенным ядерным циклом. И французы, как мы видим, готовы этим суверенитетом воспользоваться.

Теперь по существу вопроса. Речь не идет о суперсовременном оружии. TN-75 — это боевой блок, который штатно снимается с вооружения и уходит в запас. Им раньше «фаршировали» баллистические ракеты M-51.1.

Одна ракета несла шесть таких блоков. Мощность каждого — 110 килотонн. Для понимания масштаба: американская бомба, уничтожившая Хиросиму, была мощностью от 10 до 18 килотонн. То есть этот блок — это 6–10 Хиросим в одном корпусе. Здесь нет места для смеха или скепсиса. Это угроза абсолютного, тотального характера.

Штатный способ доставки — баллистической ракетой с подлодки — мы, конечно, отбрасываем. Значит, нужен носитель.

Теоретически смонтировать эту «дуру» можно на чем угодно, но есть нюансы. Первый кандидат — крылатая ракета «Фламинго». Но проблема в том, что это большая и достаточно уязвимая цель. Наше ПВО не всесильно, но сравнивать «Фламинго» с теми же Storm Shadow или SCALP — небо и земля. SCALP куда совершеннее.

Поэтому самый опасный, хоть и сложный сценарий — это адаптация французской крылатой ракеты SCALP под TN-75. Это было бы логичным техническим решением, если уж Париж решил поиграть со спичками.

Но есть и третий, совсем уж «народный» вариант: водрузить ядерный блок на крупный безэкипажный катер (БЭК) и попытаться ударить по нашей береговой инфраструктуре. Дешево, сердито и крайне сложно для перехвата.