Сегодня 100 лет со дня рождения Аркадия Натановича.
Писатель «братья Стругацкие» - явление необъятное. Сколь известное, столь зачастую и поверхностно понимаемое. Стругацкие в довесок к гоголевской сшили свою собственную «шинель», из которой вышла огромная часть отечественной литературы последних десятилетий. И не только литературы.
Про старшего в тандеме вот здесь статья дорогого Шамиля. А здесь – о тандеме в целом - Васи Владимирского.
Обе всячески рекомендую.

Если говорить объективно, то Стругацкие привели в фантастику живых интересных персонажей, настоящую речь лабораторий, курилок и пикников, юмор в диапазоне от детсадовского до профессорского, методы большой литературы, реальные, общественные и человеческие проблемы. А также убедительно продемонстрировали, что не все из них решаемы, но все равно из всех вариантов следует выбирать самый добрый; что будущее нам не понравится, но оно и не для нас, а для наших детей; что всякий выбор означает потерю, ружье всегда стреляет, тайная полиция убивает, сломанный даже с наилучшими намерениями человек начнет ломать других, а терапевты, как правило, нужнее костоправов. В итоге писатели заставили самых упоротых снобов смириться с тем, что фантастика не только законный, но и один из наиболее эффективных и разнообразных методов литературы и вообще искусства.

Я, безусловно, поклонник, последователь и ученик. Ну, и "литературный внук" - участник (20 с лишним лет назад) семинара Андрея Лазарчука, который в свою очередь был семинаристом Стругацких.
АБС для меня - одни из всего нескольких определяющих авторов. И хотя теперь не все их тексты нравятся мне безоговорочно, некоторые по-прежнему вызывают восторг и непонимание, как это можно было сделать.
Самая сильная, просто размалывающая (меня) в порошок повесть - "За миллиард лет до конца света".
Сегодня как-то по-особенному, отдельно страшная.

Повесть об ученом, остановленном на пороге важнейшего открытия неведомой и непреодолимой силой. Начинаясь как конспирологический детектив про странные обстоятельства и странных людей (и не только людей), «Миллиард» постепенно перетекает в притчу про цену, которую ты готов или не готов заплатить за продолжение своего дела.
Притча на то и притча, чтобы примерять ее на что придется. Но, конечно, сегодня эпизод с инфернальным следователем, который издевается над главным героем, как и сама история о выборе – репрессии или капитуляция, – выглядит чуть ли не как политический манифест.
Но нет, повесть, конечно, куда объемнее такой трактовки.

Я пошел в школу в шесть. На первой своей линейке мы с одноклассником Димой вдохновенно читали выданные нам строки:
- Когда у нас день, в Америке - ночь.
- Так им и надо, буржуям!
Через много лет я, смеясь, попробовал пересказать этот эпизод американцам. Они посмотрели на меня удивленно.
Но ведь когда в Америке день, в России - ночь, - резонно заметили они.
Я не смог объяснить, почему тот школьно-официальный абсурд не казался ребенку смешным, а взрослому определенно кажется. Возможно, дело было в моем (неидеальном) английском, а возможно, над обязательными в моменте глупостями смеемся только мы, вывалянные в них, как в опилках.
Те, кто будут пересказывать свои нынешние уроки о разном важном - тоже, боюсь, не смогут объяснить.

Наташа Ломыкина выдала базу

Мы с Великим сибирским писателем (тм) Силаевым (слева) и великим иллюстратором Ореховым (в центре) - нарисовавшим, кажется, 80% обложек серии "Голоса", а еще мои "Кластер" и "Репродуктор".
Красноярск. Неделя назад

UPD. Композиционно мне явно не хватает очков.

Пишут, Александр Бушков умер. Земляк-красноярец. Фантаст. Автор бесконечных "Пираний", "Сварогов" и не помню уже кого еще.
Он был очень успешен в конце девяностых. Настолько, что купил собственное издательство с типографией. Не знаю, издавало ли оно кого-то, кроме него.
Пишут, его не стало в 69 лет. Но на самом деле Сан Санычу было восемь.
Он был абсолютнейший пацан: любознательный, увлеченный, бесхитростный, обидчивый. У него загорались глаза на игрушки взрослых мужчин: джипы, катера, но особенно - на разные пистолеты-пулеметы.

"В доме писателя Бушкова обнаружено 18 стволов огнестрельного и столько же холодного оружия",

- пояснял некогда легендарный сюжет телеканала ТВК. Все это висело на настенном ковре, добавлю я.
Мы познакомились (если это можно назвать знакомством) в 1999 году на краевом семинаре молодых писателей.
Я был тем самым молодым писателем, а Сан Саныч забрел, очевидно, из любопытства. Он сел на заднюю парту (мы сидели за партами полумертвого Института культуры) и некоторое время рассматривал аудиторию. Не заинтересовался. Тогда он достал из сумки огромную, по локоть моей руки, черную бандурину с антенной. Так я впервые увидел мобильный телефон. Звонить Сан Санычу было явно некому, и он просто открывал и закрывал нижнюю телефонную крышку.
Я подсел у него что-то спросить. Вспомнить бы, что именно. Он смерил меня взглядом, задумчиво покачал головой и поинтересовался:
- Позвонить не надо?
Мне было не надо.
Мне и потом было не надо. Я не следил за дальнейшей судьбой Сан Саныча, но, кажется, она не претерпевала существенных изменений за вычетом того, что успешным он быть перестал. Впрочем, он продолжал писать и публиковаться. Его перу принадлежит как бы не сто романов (одних "Пираний" - 25). Среди них есть, например, такие как "Сталин. Ледяной трон" и "Сталин. Схватка у штурвала". Политические взгляды (или то, что Сан Саныч ими называл) делали контакт с ним невозможным. Но он к контакту ни с кем и не стремился.
Он был чудак, эрудит, отшельник, обличитель, радикал, косплеер всех самых отвратительных идеологий разом.
Он был мне не особо приятен. Но он (как и Михаил Успенский, как и Андрей Лазарчук) был в нашей глубинке тем писательским знаменем, которое реяло на ветру и притягивало взор. И кто знает, может быть, Сан Саныч, того не имея в виду, повлиял и на мою судьбу куда больше, чем он (да и я) могли бы себе представить.

Роман Сухбата Афлатуни (Евгения Абдуллаева) "Катехон" только что получил главный приз премии "Ясная поляна". Я пока не читал. Но вообще люблю Афлатуни со времен "Муравьиного царя".
Книга эта не то чтобы широко известна, а зря. Построением она напоминает "Малую глушу" Марии Галиной (тоже отличную) - двухчастная драма, которая меняет и фокус и главного героя после первого акта. Персонажи и там, и там отправляются в путешествие из вполне себе мира людей, но постепенно приходят (у Афлатуни - приезжают) в сказку, которая все страшнее и все безвылазнее.

– Ничего у них там не ешь и не пей, – продолжал он скороговоркой. – И шапок у них не покупай. Будут предлагать бабу, скажи, уже была, что в Мостах отметился. Чек сохранил? Сохрани. Ничего не подписывай. И о политике с ними не вступай. Скажи: поддерживаю линию князя. Спросят почему, скажи: потому что верная и патриотичная.

Путь главному герою, который везет мать в непонятное, но пугающее учреждение (геронтозорий), то и дело пересекают инфернальные менты, сами себя называющие "Колины люди". Они - агенты накатывающего ужаса. Но, пожалуй, его самое зримое воплощение - детские песенки, которые то и дело кто-то поет или цитирует. Именно они сшивают жутковатый мир "царя" с твоим собственным детским, и ты с некоторой тревогой начинаешь искать книжные образы уже в нем.

- Ну, что? - спросила мать
- Колины люди, - сказал Михалыч.
- Надо ж, не узнала.
Михалыч удивленно мотнул головой, но промолчал.
- В милицию превратились, - продолжала мать, - времена какие... Ты им чего дал?
- Чего? Денег.
- Не надо было денег. Им они все равно ни к чему. В землю спрячут и тут же забудут. Лучше бы меня позвал, я бы им сказку рассказала, за так бы отпустили.

Любимый жанр: новые истории рассказывает тот, у кого старые плохие.
Вспомнил, что год назад, к 90-летию Кира Булычева, написал для "Правил жизни" эссе о мэтре. Определенно ничего не открыл, но попробовал собрать в кучку некоторые мысли. Через год мало что поменялось )

Книжная публика — куда более многочисленная, чем сегодня, и, будем честны, куда более ограниченная в круге чтения — штудировала и самые детские, и «взрослые» книги Игоря Всеволодовича Можейко (бравировать знанием настоящего имени Булычева считалось обязательным). Ответ на вопрос, читал ли ты про доктора Павлыша («Реку Хронос», гуслярские истории — нужное подчеркнуть), зачастую становился пропуском в сообщество. Или, наоборот, маркировал тебя очевидным дикарем.

Как тут не согласиться

Сегодня день рождения у одного из моих самых любимых писателей (и поэтов) – Марии Галиной.
Мне нравятся многие ее тексты. И «Малая глуша», и рассказы, и четыре сонета и хор. Но главный (для меня) ее текст всегда - «Автохтоны».
Пограничный в разных смыслах город стал некогда сценой для единственного показа странного спектакля. Теперь же он (или не совсем) – декорация для спектакля другого. Того, что местные (то ли люди, то ли маски) то ли разыгрывают, то ли нет для главного героя. Сам же герой, вроде бы приехавший разобраться с историей старой постановки, тоже, скорее всего, темнит. Раз за разом, когда читателю кажется, что кругом заговор и городом (миром) управляют могущественные и таинственные силы, автор ехидно улыбается и выкладывает на стол другое, простое и банальное объяснение. А выложив, не дает подсказки, какую брать таблетку. Хочешь – и у тебя везде будут тайные иллюминаты, хочешь – вообще никого, только клокочущая пустота. Галина – автор, способный не только создать настоящий саспенс, не только закрутить многоходовую детективную интригу, но и вывести повествование на такую трагическую высоту, что все внутри обмирает. Ну что же ты, герой! Ну оглянись уже! Ну! И снова развилка, и снова надо искать ракурс. Это хеппи-энд или полная катастрофа? Что тебе нужно – выбирай.

Вам же самому хотелось, чтобы было что-нибудь этакое. Всем хочется. Такова человеческая природа. Отыскать среди крови и грязи, среди безнадежности потаенную дверь и ускользнуть через нее и там, за дверью, увидеть свет, и буколический пейзаж с горами и морем, и ангела с оливковой ветвью. И, там за этой дверью, никто не умирает, и не расстается, и чудо щекочет тебя нежным перышком.