нас вожатый наказал — хуй и яйца показал

А в школе, где я работаю, полным ходом идёт подготовка к ЕГЭ. Немножко позже я расскажу вам об этом сюрреалистичном мероприятии, отображении в реальности сюрреалистических снов милиционера, упоротого герандосом, разбодяженным стиральным порошком "Миф-универсал".

Вы видите, что я дважды употребил слово "сюрреалистический"? Они отравили мне мозг! Это пиздец

...юнцы, стоящие в первых рядах, тащили сзади курсантов из МВД за шинели, били в спины, что вызывало восторг у Кинчева. Пел песни, которые призывали ребят не ехать в Афганистан служить...

Работа в школе одределённо наносит непоправимый вред моей психике. Работать там совсем не так, как казалось мне ранее... Некоторые пионеры стали не такие, как прежде!!! Сегодня я решил спровоцировать администрацию на моё увольнение - пришел в концелярию и сказал, что из-за некоторого количества переработок, происходящих из-за подготовки к ЕГЭ, я не намерен появляться на работе летом... Мне сказали - ок. Похоже, что отечественная образовательная система это такое дьявольское место, куда есть только вход и совсем нет выхода...

— А когда мы, наконец, расходились по домам, — продолжал осторожно развивать успех Догаев, — Иван Иванович, вот как вы совсем, любил здесь остаться один. Он был одинокий человек и, в сущности, ему было некуда идти, и вот тогда он доставал из подсобки скрипку, да, да, не удивляйтесь, скрипку и, расхаживая между рядов, на ней играл. А потом он открывал вот этот ящик, — можно вас попросить на секундочку? — сказал Догаев, наклоняясь над ящиком большого учительского стола и Светлана послушно встала, прислонившись спиной к доске, а Догаев действительно открыл ящик,
— вот видите, в нем всегда стоят спиртовки… Они и сейчас пустые. Хотите знать — почему? А потому, что он брал три–четыре спиртовки, сливал содержимое в мензурку, выпивал и играл опять, — Догаев распрямился и лицо его оказалось с ее лицом совсем рядом.
— Откуда я все это знаю? — продолжал повествование Догаев уже почти шепотом, совсем тихо, — я скажу. Иногда мы выпивали с ним вместе, а потом я слушал, как он играет… — глаза ее были совсем рядом с шальными догаевскими глазами, — какая вы… — пробормотал Догаев и, положив руки ей на бедра, крепко поцеловал ее в губы.
— Догаев, вычто делаете? — в ужасе спросила химичка, задыхаясь, когда Догаев оторвал рот от ее мгновенно вспухших губ.

помню, на меня произвёл мощное впечателение роман Брэма Стокера... примерно через пол часа я еду в студию к Анубису. Всякий раз я чувствую себя Харкером, молодым неопытным юристом... Никакой еды у Анубиса нет, пьёт он только минеральную воду (кажется, что через силу, как-бы лишь делая вид) и представляется, что вот вот откуда-то из загадочных студийных глубин противоестественной анубисовской квартиры выйдут три вампирессы в платьях восемнадцатого века... или нет, наверное голые выйдут сразу, Анубис напустит их на меня, а вампирессы начнут меня ебать и пить кровь.

Гусь и сам по себе много чего умел… Например, как–то раз Гусь, который ежедневно с коллегами по вредным привычкам добивал за школой окурки, продемонстрировал нам всем замысловатый фокус — проглотил бычок, а через некоторое время выплюнул его обратно, при чем таким образом, что оный даже не потух! (Я думаю, что он этот бычок к губе прилеплял чем–то, или зубами придерживал)

Так значит стоит он, курит, фокусы нам свои показывает, и вдруг выходит завуч из школы и направляется к нам. Гусь, конечно бычок тут же проглотил.

А завуч к нему подрулила и ну по ушам ездить, из–за двоек, из–за прогулов, из–за того, что кто–то видел, как он галстуком пионерским жопу вытирал….

Гусь стоит, жмурится на солнце и молчит, а из носа постепенно так дым начинает клубиться. Завуч была ошеломлена.

Господь разгневанный, уже несколько раз мне снилась Аманда Пит.

В нашей школе косвенное отношение к фашистам имел только Валера–Адольф… Раньше была школьная форма синего цвета, а на рукаве, на левом кажется — нашивка припиздячина в виде солнца и открытой книги. На этой книге, вечно всякую херню все писали. Кто напишет ”6Б”, кто ”КИНО”, некоторые просто ”ХУЙ”. А вот Валеру Адольфом прозвали за то, что у него там свастика замастрячена была реальная, черной ручкой.

Он к фашистам с детства какую–то склонность питал, а когда вырос – ограбил какого–то немца возле гостиницы.

Однажды я сварил в стиральной машине кожаную куртку. После того, как высохла, у нее внезапно отломались рукава. Я был не рад.

в 2003–м, в общежитии МУХИ, что на углу Зорге и Кузнецова, проживал широко известный в узких кругах художник по имени Валар. Помню, как однажды, морозным зимним утром, Валар одолжил у кого–то четвертушку хлеба, взял леску, крючки и куда–то ушел…

Вечером выяснилось, что он посетил обводный канал и наловил там на хлеб небольших уточек. Их он задушил, обжарил в духовке и вкусно съел

Мир меняется. И только мы - нет.

Несколько лет назад в мои руки попал документ следующего содержания, написанный от имени системного администратора генеральному директору:

"такого–то числа, я как и обычно, должен был выйти на рабочее место (м. Старая деревня), но не смог сделать этого, по причине расслабления желудка. О чем и поставил вас в известность, позвонив в пять утра вам домой"

Вы только представьте себя на месте этого несчастного генерального директора, которому подчиненные звонят домой в ПЯТЬ УТРА, что бы рассказать о том, что у них расслабился желудок!

а вот вспомнилось мне ещё, как в некоторой степени обдолбанный, я ехал в маршрутке (на переднем седенье, рядом с водителем) и неожиданно для себя подсел на измену — "Блядь, куда эти суки меня везут?!! Меня куда–то хотят завезти! Бляяяя!!! Нужно их как–то обмануть… Ебаааать… они же все на меня смотрят… следят… Нужно выглядеть непринужденно… например, буду что–то насвистывать и улыбаться…"

Ну, и сидел как еблан улыбался, насвистывал песню "Наша служба и опасна и трудна" (мне казалось в тот момент, что ИМ она должна нравится), медленно двигался к двери, на одном из поворотов внезапно открыл ее и выпрыгнул в ночь… Хорошо, что маршрутка ехала в крайнем правом ряду.

Наркоманты — очень опасные существа.

в соседнем подъезде проживал старенький Павел Варлаамович. Он был таким стареньким, что не умел ни читать, ни писать (а может быть наоборот, уже забыл от старости, как это делается), однако бродил по району и, если видел свежеустановленную лавочку — садился на нее, снимал шляпу, осторожно извлекал из кармана пальто желтенький перочинный ножичек и вырезал на поверхности лавочки слово "ХУЙ".