— А когда мы, наконец, расходились по домам, — продолжал осторожно развивать успех Догаев, — Иван Иванович, вот как вы совсем, любил здесь остаться один. Он был одинокий человек и, в сущности, ему было некуда идти, и вот тогда он доставал из подсобки скрипку, да, да, не удивляйтесь, скрипку и, расхаживая между рядов, на ней играл. А потом он открывал вот этот ящик, — можно вас попросить на секундочку? — сказал Догаев, наклоняясь над ящиком большого учительского стола и Светлана послушно встала, прислонившись спиной к доске, а Догаев действительно открыл ящик,
— вот видите, в нем всегда стоят спиртовки… Они и сейчас пустые. Хотите знать — почему? А потому, что он брал три–четыре спиртовки, сливал содержимое в мензурку, выпивал и играл опять, — Догаев распрямился и лицо его оказалось с ее лицом совсем рядом.
— Откуда я все это знаю? — продолжал повествование Догаев уже почти шепотом, совсем тихо, — я скажу. Иногда мы выпивали с ним вместе, а потом я слушал, как он играет… — глаза ее были совсем рядом с шальными догаевскими глазами, — какая вы… — пробормотал Догаев и, положив руки ей на бедра, крепко поцеловал ее в губы.
— Догаев, вычто делаете? — в ужасе спросила химичка, задыхаясь, когда Догаев оторвал рот от ее мгновенно вспухших губ.

помню, на меня произвёл мощное впечателение роман Брэма Стокера... примерно через пол часа я еду в студию к Анубису. Всякий раз я чувствую себя Харкером, молодым неопытным юристом... Никакой еды у Анубиса нет, пьёт он только минеральную воду (кажется, что через силу, как-бы лишь делая вид) и представляется, что вот вот откуда-то из загадочных студийных глубин противоестественной анубисовской квартиры выйдут три вампирессы в платьях восемнадцатого века... или нет, наверное голые выйдут сразу, Анубис напустит их на меня, а вампирессы начнут меня ебать и пить кровь.

Гусь и сам по себе много чего умел… Например, как–то раз Гусь, который ежедневно с коллегами по вредным привычкам добивал за школой окурки, продемонстрировал нам всем замысловатый фокус — проглотил бычок, а через некоторое время выплюнул его обратно, при чем таким образом, что оный даже не потух! (Я думаю, что он этот бычок к губе прилеплял чем–то, или зубами придерживал)

Так значит стоит он, курит, фокусы нам свои показывает, и вдруг выходит завуч из школы и направляется к нам. Гусь, конечно бычок тут же проглотил.

А завуч к нему подрулила и ну по ушам ездить, из–за двоек, из–за прогулов, из–за того, что кто–то видел, как он галстуком пионерским жопу вытирал….

Гусь стоит, жмурится на солнце и молчит, а из носа постепенно так дым начинает клубиться. Завуч была ошеломлена.

Господь разгневанный, уже несколько раз мне снилась Аманда Пит.

В нашей школе косвенное отношение к фашистам имел только Валера–Адольф… Раньше была школьная форма синего цвета, а на рукаве, на левом кажется — нашивка припиздячина в виде солнца и открытой книги. На этой книге, вечно всякую херню все писали. Кто напишет ”6Б”, кто ”КИНО”, некоторые просто ”ХУЙ”. А вот Валеру Адольфом прозвали за то, что у него там свастика замастрячена была реальная, черной ручкой.

Он к фашистам с детства какую–то склонность питал, а когда вырос – ограбил какого–то немца возле гостиницы.

Однажды я сварил в стиральной машине кожаную куртку. После того, как высохла, у нее внезапно отломались рукава. Я был не рад.

в 2003–м, в общежитии МУХИ, что на углу Зорге и Кузнецова, проживал широко известный в узких кругах художник по имени Валар. Помню, как однажды, морозным зимним утром, Валар одолжил у кого–то четвертушку хлеба, взял леску, крючки и куда–то ушел…

Вечером выяснилось, что он посетил обводный канал и наловил там на хлеб небольших уточек. Их он задушил, обжарил в духовке и вкусно съел

Мир меняется. И только мы - нет.

Несколько лет назад в мои руки попал документ следующего содержания, написанный от имени системного администратора генеральному директору:

"такого–то числа, я как и обычно, должен был выйти на рабочее место (м. Старая деревня), но не смог сделать этого, по причине расслабления желудка. О чем и поставил вас в известность, позвонив в пять утра вам домой"

Вы только представьте себя на месте этого несчастного генерального директора, которому подчиненные звонят домой в ПЯТЬ УТРА, что бы рассказать о том, что у них расслабился желудок!

а вот вспомнилось мне ещё, как в некоторой степени обдолбанный, я ехал в маршрутке (на переднем седенье, рядом с водителем) и неожиданно для себя подсел на измену — "Блядь, куда эти суки меня везут?!! Меня куда–то хотят завезти! Бляяяя!!! Нужно их как–то обмануть… Ебаааать… они же все на меня смотрят… следят… Нужно выглядеть непринужденно… например, буду что–то насвистывать и улыбаться…"

Ну, и сидел как еблан улыбался, насвистывал песню "Наша служба и опасна и трудна" (мне казалось в тот момент, что ИМ она должна нравится), медленно двигался к двери, на одном из поворотов внезапно открыл ее и выпрыгнул в ночь… Хорошо, что маршрутка ехала в крайнем правом ряду.

Наркоманты — очень опасные существа.

в соседнем подъезде проживал старенький Павел Варлаамович. Он был таким стареньким, что не умел ни читать, ни писать (а может быть наоборот, уже забыл от старости, как это делается), однако бродил по району и, если видел свежеустановленную лавочку — садился на нее, снимал шляпу, осторожно извлекал из кармана пальто желтенький перочинный ножичек и вырезал на поверхности лавочки слово "ХУЙ".

Сегодня, в шесть часов утра я убедил ошалевшего от ночной смены таксиста, что я самый старый в России выпускник школы (часто оставался на второй год) и еду сдавать ЕГЭ. Мужик так растрогался, что отказался брать с меня плату за проезд.

В пионерском лагере я придумал чудесную игру, ужасно доставлявшую нам, юным ленинцам. Заключалось она в том, что бы бросать кирпичи в выгребную яму старого деревянного толчка так, что бы брызги попадали на жопу находящегося в нем человека.

Однажды таким человеком оказался директор лагеря…

Подслеповато щюрясь, он, удивленный, нагнулся над очком, посмотреть, что это там плюхает… и тут Рома Корнеев и Саша Никитин кинули в яму здоровенный огнетушитель. Полный ярости рев директора был слышен во всех, даже самых дальних уголках лагеря.

Мой одноклассник продавал плакаты с Брюсом Ли, которые сам и рисовал. Получалось неплохо, за исключением надписи "БРУСЛИ — КОГОТЬ ТИГРА"

Она слушала плеер, смотрела в окно и настороженно ожидала что что–то произойдет. Тучи сгущались, она медленно сняла очки, убрала наушники, опустила вгляд на соседа.

Вот тут ему стало так стыдно что даже навернулись слезы. Она посмотрела на него, ласково улыбнулась и сказала — успокойся. Подвинулась к нему и сняла свою рубашку, затем и лифчик. Он безумно смотрел на ее пышную грудь!
— Смотри, малыш, смотри. — шепотом говорила она.

Его член стоял колом, а глаза были шире космоса. Дальше она сняла трусы и закинула ногу на ногу.
— Богиня! — в порыве возбуждения сказал он и, взяв правый кулак в левую руку зарядил локтем ей в голову.

Однажды я случайно увидел, как мой друг Валера, ворча себе под нос какие–то проклятия, вынимает из своего почтового ящика стопки рекламных бумажечек и с ненавистью швыряет их прямо на пол подъезда. Я сделал ему замечание и спросил, не стыдно ли ему мусорить. Оказалось — это была продуманная тактика.

Местный дворник в конце концов заебался убирать всю эту макулатуру и повадился, призывая в помощь шайтана, подстерегать и люто пиздить разносчиков рекламы. Стратегический эффект был достигнут.