Сегодня утром, во дворе моего дома, ко мне подошла девушка в очень откровенном платье, пьяная в говнину, не смотря на утро: знаешь, говорит, тут квартиру 198? Ну, говорю, вот в этой вот парадной. А она вдруг прокричала мне в лицо: "ТАМ У МЕНЯ МУЖ ЖИВЁТ!!!" и ушла вдаль.

В середине девяностых, весной, в нашей ДЮСШ покрасили стены модной тёмно–зелёной краской и мы некоторое время тренировались в спортзале школы милиции. Первые тёплые деньки постепенно оголяли девические коленки, на тротуарах снега уже не было, а в распахнутое окно спортзала всовывало свою морду наглое солнце.
В тот момент, когда я пытался отвлечь себя от весенних мыслей жимом лёжа, в зал вошел пьяный майор в расстёгнутом кителе.
— Вот вы штанги свои поднимаете, руки накачиваете, это конечно хорошо, слов нет, но самое главное — майор презрительно водил стеклянным взглядом по нашим лицам, — уметь правильно падать!

И тут же начал по–всякому падать. Нужно сказать, в этом деле он оказался реально хорош и, сразу чувствовалось, не был новичком. Майор падал так люто, что даже сидящий на ретаболиле Серёжа, который в отличии от нас всех тренировался не три раза в неделю, а каждый день и начал свой жизненный путь (по его словам) с того, что родился мёртвым, болезненно морщился...
Пока мы озадаченно смотрели на распоясавшегося милицейского офицера он неожиданно сменил тактику и решил показать нам кувырки, больше похожие на флях вперёд. Сделав два или три, несчастный ебанат выпал с третьего этажа в широко открытое окно.

— Ни хуя себе! — наш тренер Олег вытер футболкой мокрое лицо и свесился из оконного проёма.
Устанавливать металлические решётки на окна помещений, где находилось хоть что–то ценное в девяностых было нормой. Такая была и на окнах спортзала, но в тот момент её демонтировали и для удобства окрашивания разместили на торчащих из земли полуметровых столбиках. Поверх решётки, нелепо раскинув ноги в форменных милицейских брюках лежал майор. При падении его руки попали между прутьями из–за чего он с размаху впечатался еблищем в приваренную к ним эмблему министерства внутренних дел...

Позже мы узнали, что коллеги майора отправились помогать устанавливать контроль над равнинными районами Чечни, а он со сломанными кистями — в санаторий.

Главное, ребята, уметь правильно падать.

Как и у всех советских детей в школе были у меня уроки труда.
Всякий знает, что трудовик это не профессия — трудовик это состояние души. )
Фамилию нашего трудовика я никогда не знал, но точно помню, что звали этого фрэгла просто Эдуард Петрович.
На уроках труда наш лютый наставник научил нас делать "финки" из напильников и пить портвейн.
У него был выцветший почти до серого цвета черный халат и доброе лицо, красного цвета. К Эдуарду Петровичу часто приходили коллеги — они надолго закрывались в его коморке и это давало нам возможность вдоволь играть в "сифака" или "скотину".
Позже я догадался, что Эдуард Петрович был алкоголиком.

Так вот, была у него одна излюбленная игра, в которую мы все с радостью включались,в прямом смысле этого слова. Весь класс, взявшись за руки становился в круг. Мальчики, стоявшие с краю, брали в правую руку по проводу, другой конец которого был подключен к небольшой динамо–машине, ручку которой Эдуард Петрович начинал вращать все быстрее и быстрее…

Электрический ток, рано или поздно заставлял кого–то разжать руку. Тот, кто делал это первым, считался чушком и покидал круг. Растягивая улыбой свой красный ебальничек, Эдуард Петрович крутил ручку все быстрее. Люди выходили из игры один за другим. В конце концов оставался только один, державший провода двумя руками и бодро колбасившийся уже по полной программе.

Последним чаще всего оставался парень по кличке Гусь. По труду Эдуард Петрович всякий раз ставил ему твердую пятерку.
Однако в жизни уроки труда Гусю не помогли — после школы его посадили в тюрьму.

Сразу после того, как перебрался в Петербург, я работал на Варшавском вокзале грузчиком, а потом баптисты, заручившись моим обещанием не попадать пьяным в милицию, помогли мне с временной регистрацией, что сильно поспособствовало моему трудоустройству по специальности.
Директором конторы, куда я устроился, был один уважаемый армянин, который в тот период времени активно внедрял высокотехнологичные решения в свой бизнес.
Всё в этой организации было хорошо, кроме, пожалуй, жалования, которое выплаивали раз в неделю, по пятницам. На мою долю, всякий раз, выпадало ровно 100$. Ровно в полночь, в каком-нибудь клубе, зелёная купюра превращалась в пустоту, а я вновь - в нищеброда...
В какой-то момент я принял решение уволиться. Однако, был один нюанс, а именно, они оплатили мою сертификацию и по договору я был обязан отработать какое-то время или вернуть вложенные в меня деньги. Внимательно читая договор, я пришел к выводу, что если они уволят меня сами, то бабло возвращать будет не нужно.

С этой целью я решил напиться на работе.

Принес с собою две бутылки бренди и отлучаясь в туалет, выпил их обе еще до обеда. Сижу за рабочим столом, шевелю глазами, тут заходит какая-то девочка и злорадно так говорит - тебя, мол, к директору вызывают.
Я такой: ЕЕЕЕеесссс!
Захожу. А там генеральный сидит, замы его, два инвестора, главбух... Короче, все лучшие представители местного топ-менеджмента.
Зам. только начала "...ну зачем же ты пьешь, ведь ты еще молодой парень...", но генеральный ее остановил властным жестом....
- Ви вэдъ понимаете, щито ви в нашэм внутрэннем, так сказать, кругэ довэрия?!!

В этот момент я сильно забеспокоился... дело было в самом-самом начале нулевых и воспоминания о девяностых были еще свежи... бляяя, думаю, во внутреннем круге блядь, это значит не уволят, а похоже повезут в лес... (
Но тут он продолжает:
- Я вижю, щито ви устали. Отдахнитэ... возмитэ адын дэн, два, тири дашэ вазмитэ (канэшна за наш щотъ!), а патом прихадиты и спакойна работайти, так сказать, на блага фирмы!

Дураком я не был, понял с первого раза, хоть и был пьяным в говнину, купил возле метро рюкзак пива, батон, майнеза, побольше колбасы и сыра, приехал домой, наделал дохуя бутербродов, лёг в постель (как будто больной) и два дня жрал бутерброды, пил пиво и читал книги.
Тогда еще, помню, "Мачо не плачут" только что вышел. Ну а деньги за сертификацию всё равно пришлось вернуть - уволился я, не люблю менять решений.

Сейчас видел, как синий трактор, попердывая дымом, тащил прицепчик с сухой листвой. В листве лежал рабочий в комбинезоне цвета трактора и с блаженной улыбкою на лице нагребал на себя листву... Чувствуется поступь осени.

А вот я помню, как в начале девяностых, в еженедельнике "Компьютерра", читателям объясняли, что такое "спам". Новая была, модная технология. Целую статью посвятили....

Однажды одной девочке дали на улице бесплатную газету с объявлениями. Стоит девочка на остановке, ждёт свою маршрутку и просматривает газету. Вдруг она видит объявление — Продаются вяленые девочки. Оптом и в розницу. Дёшево — и номер телефона указан. Девочка удивилась и подумала, что это глупости какие–то или опечатка.

А на следующий день девочка (её звали Маша) с подругами пошла на пляж. Лежат они на пляже и разговаривают о всяческих диетах. Все три девочки мечтали сделаться моделями. Поэтому они следили за своими фигурами.

Вдруг рядом с ними прошёл какой–то мужчина и побрызгал на девочек из какого–то баллончика. Все заснули.

Маша очнулась от того, что кто–то громко говорил по телефону:
— Так, сколько вам вяленых девочек? Одну? Возьмите две! И вам скидочка будет... Девочки высший сорт! Самые худенькие, прожаренные!

Маша открыла глаза и увидела, что лежит посреди большого двора, огороженного высокой кирпичной стеной. От одной стены к другой был протянут канат. Самое страшное, что на этом канате висели девочки. Они висели кверху ногами. Их тела были распороты и выпотрошены, как у куриц в магазине. Маша поняла, что её тоже будут вялить на солнце. А потом продадут через газету. "Вяленая Маша", — грустно подумалось девочке. И ей захотелось плакать.

Но тут ворота сломались, и во двор вбежала толпа разгневанных родителей и милиционеры с собаками. Они быстро убили хозяина вялильни и самого повесили кверху ногами вялиться на июньском солнышке.

В небе летали ласточки, дул приятный ветерок, Маша была свободна. Больше она не ходила на пляж и не соблюдала диеты, а на кирпичной стене страшного двора она мелом аккуратно написала слово "ХУЙ"

Первого сентября, все вспоминают о том, как были первоклассниками. Вот и я вспомню...

Вообще, в начале 80–х в младших классах не приветствовалось повседневное использование ненормативной лексики, вот был у нас такой случай:

как–то раз, после последнего урока, марипаловна не разрешила нам убегать домой, сообщив, что будет происходить очень важное…

Ну, мы сидим настороженно, теребим октебрятские звёздочки, а марипаловна с таким каменным ебалом вдоль доски ходит. А потом так, ХУЯК! эффектно разворачивается к классу, замирает как бы в напряжении сосредоточенном, очки снимает и смотрит на нас сощурившись — ребята, говорит, у нас в классе случилось ЧП! (и пауза такая, что бы дать время каждому из нас для того, что бы очко успело сжаться)

— Сегодня, Оленьке в ранец кто–то подбросил открытку со скабрезной надписью и вечером будет родительское собрание!
— И я предполагаю, что это почерк…
(снова пауза… зловещая тишина в классе)
…Серёжи, её соседа по парте!!!

(ребята, в этот момент у меня внутри все оборвалось, я–то никакой открытки не писал, но очень живо себе представил, как меня исключают из октябрят, выгоняют из школы, а затем закономерно отправляют в детскую колонию к другим преступникам!)

А марипаловна тем временем демонстрирует орудие преступления — открытку с мишуткой, на которой синим фломастером написано страшное: "Оля — Пизда!" (причем слово "пизда" именно с большой буквы). Ну, все тогда ко мне повернулись и смотрят как на тварь с укором, а марипаловна позором меня клеймит.

Потом, когда я шел домой в одиночестве (потому что друзья отвернулись от меня) я беспокоился не о том, что меня оклеветали, а о том, как я буду объяснять ситуацию своим родителям, ведь мне неизбежно придется произнести ВСЛУХ слово "пизда"…

Через несколько дней выяснилось, что открытку в Оленькин ранец подбросил Дениска, страдая из–за неразделенной детской любви. Мы с пацанами требовали, что бы он признался прилюдно, сняв с меня позорное клеймо матершинника, но он ссыкливо отказывался. После уроков за школой я разбил ему лицо