О французах, послевоенной оккупации Германии и поведении в отношении медиа:
"Именно французскую зону можно рассматривать как наиболее оккупационную из всех западных зон. Именно французская зона была единственной из четырех зон оккупации, включая советскую, где первой появившейся газетой была выходившая не на немецком, а на французском языке Nouvelles de France («Новости Франции»). Это, правда, не означало, что в зоне отсутствовали немецкоязычные газеты — они появились практически сразу же после Nouvelles de France, — однако именно франкоязычная газета была главным органом военной администрации зоны, и это было уникальное для послевоенной Германии явление.
<...>
Она последней из оккупационных зон получила вещательную станцию — официально созданную 30 октября 1948 года компанию SWF (Südwestfunk, «Юго-западное вещание»). Это не означает, что до конца октября 1948 года во француз- ской зоне не было работающих передатчиков. Дело в том, что официально станция существует с момента утверждение устава, а французская адми- нистрация не спешила «легализовывать» де-факто работающую SWF.
<...>
Cамым серьезным, хотя и отдаленным последствием этого конфликта для СМИ Саара было то, что из-за принятия закона о вещании в Сааре (Saarländisches Rundfunkgesetz) от 18 июля 1952 года разрешались телетрансляции только во французском стандарте вещания, из-за чего жители региона не могли принимать немецкие передачи вплоть до 1958 года.
Таким образом, для того чтобы принимать немецкие телепередачи (даже если они и доходили с трудом до населения Саара из сопредельных регионов), жителям французской зоны приходилось бы покупать второй телеприемник, что, разумеется, было практически невозможно. Следовательно, благодаря такой политике французской администрации, Саар неиз- бежно выпадал из информационного пространства Германии на долгие годы, что хотя и не привело к желаемому для Франции результату (Саар все-таки остался в составе Германии по итогам референдума 23 октября 1955 года, проведенного в регионе), но могло привести к окончательной аннексии Францией спорной территории".
"Именно французскую зону можно рассматривать как наиболее оккупационную из всех западных зон. Именно французская зона была единственной из четырех зон оккупации, включая советскую, где первой появившейся газетой была выходившая не на немецком, а на французском языке Nouvelles de France («Новости Франции»). Это, правда, не означало, что в зоне отсутствовали немецкоязычные газеты — они появились практически сразу же после Nouvelles de France, — однако именно франкоязычная газета была главным органом военной администрации зоны, и это было уникальное для послевоенной Германии явление.
<...>
Она последней из оккупационных зон получила вещательную станцию — официально созданную 30 октября 1948 года компанию SWF (Südwestfunk, «Юго-западное вещание»). Это не означает, что до конца октября 1948 года во француз- ской зоне не было работающих передатчиков. Дело в том, что официально станция существует с момента утверждение устава, а французская адми- нистрация не спешила «легализовывать» де-факто работающую SWF.
<...>
Cамым серьезным, хотя и отдаленным последствием этого конфликта для СМИ Саара было то, что из-за принятия закона о вещании в Сааре (Saarländisches Rundfunkgesetz) от 18 июля 1952 года разрешались телетрансляции только во французском стандарте вещания, из-за чего жители региона не могли принимать немецкие передачи вплоть до 1958 года.
Таким образом, для того чтобы принимать немецкие телепередачи (даже если они и доходили с трудом до населения Саара из сопредельных регионов), жителям французской зоны приходилось бы покупать второй телеприемник, что, разумеется, было практически невозможно. Следовательно, благодаря такой политике французской администрации, Саар неиз- бежно выпадал из информационного пространства Германии на долгие годы, что хотя и не привело к желаемому для Франции результату (Саар все-таки остался в составе Германии по итогам референдума 23 октября 1955 года, проведенного в регионе), но могло привести к окончательной аннексии Францией спорной территории".
В 1985 году американский политолог и советолог Вэлери Банс опубликовала статью с довольно провокационным названием "The Empire Strikes Back: The Evolution of the Eastern Bloc from a Soviet Asset to a Liability" в которой писала о том, что страны Варшавского договора стали обузой для СССР- а в будущем могут стать и причиной его крушения. Сама статья довольно интересная и отчасти пророческая, но я переведу только часть заключения, в котором в сжатой и очень доступной форме рассказано об отношениях Москвы и ее восточноевропейских союзников. (союзников?) и во что они превратились. Просто прочитайте как пример очень качественной аналитики и прогнозистики.
"В течение последних двух десятилетий советские отношения с империей в Восточной Европе пережили ряд довольно иронических перемен. Во-первых, Советы установили политическое и экономическое господство в регионе, создав режимы-сателлиты, возглавляемые внешне зависимыми элитами; в результате советская роль в блоке в конечном итоге превратилась из фактора принуждения в доминирующий фактор. Рубли, потраченные на то, чтобы держать блок вместе, оказались не просто серьезным ударом по советской экономики. Они также были потрачены без каких-либо гарантий достижения своих заявленных целей, то есть на повышение политической и экономической платежеспособности региона.
Советы столкнулись с неразрешимой дилеммой. Отсутствие советской помощи означало бы политическую нестабильность и ухудшение экономической ситуации во всем регионе, что нанесло бы ущерб советской экономике, и, возможно, подорвало бы советскую внутреннюю политическую стабильность и, что нанесло бы удар по имперским отношениям, поскольку в Восточной Германии, Польше и Чехословакии начались бы массовые беспорядки, с которыми сложно было бы справиться.
С другой стороны, советская помощь лишь усиливала аппетиты периферийных коммунистических элит и еще более увязывала политическую стабильность с потреблением и ростом - и, следовательно, с инфляцией советской помощи. Так или иначе, империя стала бременем, ограничивая, а не расширяя Советскую власть в стране и за рубежом.
Элиты в государствах-клиентах имели плавную и централизованную политическую и экономическую мощь и, по необходимости, покупали общественное согласие при помощи обеспечения ощутимого экономического роста. Таким образом, они стали политически уязвимыми для экономических спадов. Более того, периодические спады стали более распространенными, когда эти системы достигли пределов роста, и, что более важно, когда резко возросли запросы у различных групп, предлагающих капитал или увеличения эффективности производства.
Фактически, постоянное манипулирование экономикой для кратковременной политической выгоды, особенно в Польше, привело к тому, что такие привычные для капиталистических полиархий практики стали серьезной проблемой - весьма забавный итог для систем, свободных от предвыборного давления.
Все эти режимы стали сближаться с Западом, чтобы разрешить внутренние противоречия и подкрепить власть партийного государства. При этом им удалось углубить внутренние противоречия и подорвать в какой-то степени преобладающее распределение власти. Вместо того, чтобы защищать социализм, они оказались «играющими функциональную роль в воспроизводстве капитализма». Окончание экономической автаркии дало понять, что политическая автаркия также может закончиться.
"В течение последних двух десятилетий советские отношения с империей в Восточной Европе пережили ряд довольно иронических перемен. Во-первых, Советы установили политическое и экономическое господство в регионе, создав режимы-сателлиты, возглавляемые внешне зависимыми элитами; в результате советская роль в блоке в конечном итоге превратилась из фактора принуждения в доминирующий фактор. Рубли, потраченные на то, чтобы держать блок вместе, оказались не просто серьезным ударом по советской экономики. Они также были потрачены без каких-либо гарантий достижения своих заявленных целей, то есть на повышение политической и экономической платежеспособности региона.
Советы столкнулись с неразрешимой дилеммой. Отсутствие советской помощи означало бы политическую нестабильность и ухудшение экономической ситуации во всем регионе, что нанесло бы ущерб советской экономике, и, возможно, подорвало бы советскую внутреннюю политическую стабильность и, что нанесло бы удар по имперским отношениям, поскольку в Восточной Германии, Польше и Чехословакии начались бы массовые беспорядки, с которыми сложно было бы справиться.
С другой стороны, советская помощь лишь усиливала аппетиты периферийных коммунистических элит и еще более увязывала политическую стабильность с потреблением и ростом - и, следовательно, с инфляцией советской помощи. Так или иначе, империя стала бременем, ограничивая, а не расширяя Советскую власть в стране и за рубежом.
Элиты в государствах-клиентах имели плавную и централизованную политическую и экономическую мощь и, по необходимости, покупали общественное согласие при помощи обеспечения ощутимого экономического роста. Таким образом, они стали политически уязвимыми для экономических спадов. Более того, периодические спады стали более распространенными, когда эти системы достигли пределов роста, и, что более важно, когда резко возросли запросы у различных групп, предлагающих капитал или увеличения эффективности производства.
Фактически, постоянное манипулирование экономикой для кратковременной политической выгоды, особенно в Польше, привело к тому, что такие привычные для капиталистических полиархий практики стали серьезной проблемой - весьма забавный итог для систем, свободных от предвыборного давления.
Все эти режимы стали сближаться с Западом, чтобы разрешить внутренние противоречия и подкрепить власть партийного государства. При этом им удалось углубить внутренние противоречия и подорвать в какой-то степени преобладающее распределение власти. Вместо того, чтобы защищать социализм, они оказались «играющими функциональную роль в воспроизводстве капитализма». Окончание экономической автаркии дало понять, что политическая автаркия также может закончиться.
Наконец, Советский Союз «получил» от всего этого только позицию посредника между динамикой ядра-периферии внутри советского блока и динамикой внутри глобальной капиталистической системы. Тем не менее, в качестве посредника Советы лишь получили все издержки и очень небольшую прибыль. Они потеряли деньги, доступ к западным рынкам и экономический, а также политический контроль над империей. Сочетание политической и экономической зависимости Восточной Европы, интеграция блока через двустороннюю торговлю, перекошенную в сторону Советского Союза, значительные экономические ресурсы Советского Союза и внешнее положение Советского Союза как регионального гегемона и мировой державы, оказалось неудачной комбинацией сильных сторон.
Для Советского Союза все это привело к увеличению разрыва между политикой, помогающей с поддержанием империи и политикой, резонансной с целями, лежащими в основе логики империи: в частности, максимизация внутреннего экономического роста, внутренней стабильности и безопасных границ. К началу 1980-х годов господство над Восточной Европой подрывало, а не расширяло советские интересы у себя дома и, в некоторой степени, за рубежом".
Для Советского Союза все это привело к увеличению разрыва между политикой, помогающей с поддержанием империи и политикой, резонансной с целями, лежащими в основе логики империи: в частности, максимизация внутреннего экономического роста, внутренней стабильности и безопасных границ. К началу 1980-х годов господство над Восточной Европой подрывало, а не расширяло советские интересы у себя дома и, в некоторой степени, за рубежом".
История о том, как в жизни все бывает переплетено
Наверняка вы хоть раз слышали про Михаила Воронцова: его крестной матерью была Екатерина II, он был героем войны 1812 года, командовал русским корпусом во Франции, на него писал эпиграммы Пушкин (не очень оправданные и справедливые), он был новороссийским и бессарабским губернатором, затем наместником на Кавказе, он построил знаменитый Воронцовский дворец в Алупке - и много чего еще он совершил.
История тут такая. Отец Воронцова - Семен Романович -, как известно, был посланником России в Великобритании и вообще страшным англоманом (прожившим в Лондоне почти 50 лет), поэтому детство Михаила Семеновича прошло в Лондоне - и образование он получил там же. А уже в 21 год началась его военная служба (а военная карьера началась гораздо раньше, так как еще младенцем Михаил Семенович был записан в Преображенский полк).
А еще у Михаила Воронцова была младшая сестра - Екатерина Семеновна Воронцова. Ей на военную службу идти было не надо - и она вышла замуж в Англии. Ее мужем стал Джордж Герберт, 11-й граф Пембрук и 8-й граф Монтгомери (Пембрук по сей день принадлежит поместье Уилтон-хаус в Уилтшире - и так уже на протяжении 450 лет; естественно его постоянно снимают в фильмах и сериалах про английских аристократов). Жили они довольно хорошо, большую часть времени они проводили в поместье, где по соседству поселился и граф Семён Романович. В 1817 году они принимали у себя в Уилтон-хаусе великого князя Николая Павловича (будущего Николая I), и по этому случаю Екатерина Семёновна выписала русские костюмы для своих детей.
В чем соль истории? В этом браке родилось 6 детей, но только один сын - Сидни Герберт. Получил отличное образование, завязал разнообразные знакомства - и пошел в политику, где добился многого (по пути еще стал патроном Флоренс Найтингейл и всяческие ей помогал продвигать себя и проекты реформ - которые были нужны и ему). Крымскую войну, в которой Великобритания воевала против России, Сидни встречал на посту военного министра Британской империи. А Михаил Семенович Воронцов, его родной дядя, в этот момент был кавказским наместником. А кузен Сидни Герберта, сын Михаила Воронцова Семен принимал активное участие в обороне Севастополя.
В общем, все ужасно переплетено. Михаил Воронцов, кстати, во время войны подал в отставку, так как понимал, что нужны люди поактивнее (у него уже здоровье было расшатано), в итоге возглавивший Кавказ Николай Николаевич Муравьев смог взять Карс (второй раз в жизни, кстати, за что потом и получил добавление к фамилии "Карсский" и вообще добиться успехов на Кавказском фронте), но надолго в наместниках не удержался (кстати, Михаил Николаевич Муравьев, известный много чем и, в том числе тем, что подавлял восстание в Польше - его родной брат).
А потомки Воронцовых в британской аристократии вполне себе продолжают существовать - дети, внуки, правнуки Сидни Герберта. Нынешний граф Пембрук (уже 16-й) Вильям Герберт, родился в 1978 году. Такая вот история.
Наверняка вы хоть раз слышали про Михаила Воронцова: его крестной матерью была Екатерина II, он был героем войны 1812 года, командовал русским корпусом во Франции, на него писал эпиграммы Пушкин (не очень оправданные и справедливые), он был новороссийским и бессарабским губернатором, затем наместником на Кавказе, он построил знаменитый Воронцовский дворец в Алупке - и много чего еще он совершил.
История тут такая. Отец Воронцова - Семен Романович -, как известно, был посланником России в Великобритании и вообще страшным англоманом (прожившим в Лондоне почти 50 лет), поэтому детство Михаила Семеновича прошло в Лондоне - и образование он получил там же. А уже в 21 год началась его военная служба (а военная карьера началась гораздо раньше, так как еще младенцем Михаил Семенович был записан в Преображенский полк).
А еще у Михаила Воронцова была младшая сестра - Екатерина Семеновна Воронцова. Ей на военную службу идти было не надо - и она вышла замуж в Англии. Ее мужем стал Джордж Герберт, 11-й граф Пембрук и 8-й граф Монтгомери (Пембрук по сей день принадлежит поместье Уилтон-хаус в Уилтшире - и так уже на протяжении 450 лет; естественно его постоянно снимают в фильмах и сериалах про английских аристократов). Жили они довольно хорошо, большую часть времени они проводили в поместье, где по соседству поселился и граф Семён Романович. В 1817 году они принимали у себя в Уилтон-хаусе великого князя Николая Павловича (будущего Николая I), и по этому случаю Екатерина Семёновна выписала русские костюмы для своих детей.
В чем соль истории? В этом браке родилось 6 детей, но только один сын - Сидни Герберт. Получил отличное образование, завязал разнообразные знакомства - и пошел в политику, где добился многого (по пути еще стал патроном Флоренс Найтингейл и всяческие ей помогал продвигать себя и проекты реформ - которые были нужны и ему). Крымскую войну, в которой Великобритания воевала против России, Сидни встречал на посту военного министра Британской империи. А Михаил Семенович Воронцов, его родной дядя, в этот момент был кавказским наместником. А кузен Сидни Герберта, сын Михаила Воронцова Семен принимал активное участие в обороне Севастополя.
В общем, все ужасно переплетено. Михаил Воронцов, кстати, во время войны подал в отставку, так как понимал, что нужны люди поактивнее (у него уже здоровье было расшатано), в итоге возглавивший Кавказ Николай Николаевич Муравьев смог взять Карс (второй раз в жизни, кстати, за что потом и получил добавление к фамилии "Карсский" и вообще добиться успехов на Кавказском фронте), но надолго в наместниках не удержался (кстати, Михаил Николаевич Муравьев, известный много чем и, в том числе тем, что подавлял восстание в Польше - его родной брат).
А потомки Воронцовых в британской аристократии вполне себе продолжают существовать - дети, внуки, правнуки Сидни Герберта. Нынешний граф Пембрук (уже 16-й) Вильям Герберт, родился в 1978 году. Такая вот история.
Кстати, расскажу о Вишистской Франции - или о том, что откуда произрастает.
Роберт Пакстон, крупный специалист по истории Франции времен оккупации, писал, что само появление Вишистской Франции было результатом продолжения процесса, который он назвал Французской гражданской войной 1934-1937 годов. Под этим он имел в виду жестокие столкновнения крайне правых и левых во внутренней политике Франции конца 1930-х годов, что потом привело к кризису 6 февраля 1934 года (который, в общем, можно считать попыткой государственного переворота), а затем - к победе Народного фронта на выборах 1936 года и фактическому исключению крайне правых из публичной французской политики.
Этот процесс привел к переоценке взглядов французских правых: они стали видеть своего главного врага во внешней политике не в Германии, а в России, а во внутренней политике - коммунистов и Народный фронт, а не пацифистов. Пакстон отметчал, что:
"От поражения 1940 года пошли ударные волны по всему французскому обществу, раскрывая старые раны и трещины, уходившие в своем происхождении еще в 1789 год. Важнейшей из этих вновь открывшихся трещин в 1940 году был разрыв между "порядком" и "революцией", который все еще не был залечен после условной французской гражданской войны середины 1930-х годов"
Поэтому Пакстон назвал создание Виши Францией «местью меньшинств». По его словам, существование режима Виши было заслугой именно тех людей, которые были отвергнуты Третьей Республикой. В частности, он выделяет небольшую группу интеллектуалов, сгруппированных вокруг правого журнала Je suis partout ("Я - везде"): Дрие-ла-Рошель (талантливый писатель, покончил с собой в 1945 году), Люсьена Ребате (был выкинут из общества, но смог вернуться - и на его статьях о кино воспитывался Трюффо), Робера Бразийяка (повесили после войны). Эти люди активно участвовали в правых движениях в конце 1930-х годов; они были очарованы фашизмом, а образ «эпического фашиста» и сотрудничество с Виши и немцами были обусловлены их прежним отношением к французской политике и их презрением к республиканским ценностям.
Но Пакстон подчеркивает, что нельзя говорить, что Виши было результатом «простого захвата Франции протофашистскими лигами», как Parti Populaire Français Жака Дорио или Action Française Мораса. Не они одни были отвергнуты политическим режимом Третьей Республики, и затем предпочли поддержать Виши. Значительное число представителей левых, социалистических и пацифистских движений, а также журналистов, решили поддержать Вишистскую Францию.
Их объединяла враждебность к Третьей республике, вера в слабость демократического режима и уверенность в ее неспособности обеспечить благо народа; самым ярким примером такого разворота (из левых - в правые) был Марсель Деа, бывший социалист и член Французской секции Интернационала, который предпочел сотрудничать с Виши, основал большую партию коллаборационистов и даже стал министром в правительстве Лаваля (после войны сбежал в Италию и спрятался там - во Франции ему вынесли смертный приговор).
Роберт Пакстон, крупный специалист по истории Франции времен оккупации, писал, что само появление Вишистской Франции было результатом продолжения процесса, который он назвал Французской гражданской войной 1934-1937 годов. Под этим он имел в виду жестокие столкновнения крайне правых и левых во внутренней политике Франции конца 1930-х годов, что потом привело к кризису 6 февраля 1934 года (который, в общем, можно считать попыткой государственного переворота), а затем - к победе Народного фронта на выборах 1936 года и фактическому исключению крайне правых из публичной французской политики.
Этот процесс привел к переоценке взглядов французских правых: они стали видеть своего главного врага во внешней политике не в Германии, а в России, а во внутренней политике - коммунистов и Народный фронт, а не пацифистов. Пакстон отметчал, что:
"От поражения 1940 года пошли ударные волны по всему французскому обществу, раскрывая старые раны и трещины, уходившие в своем происхождении еще в 1789 год. Важнейшей из этих вновь открывшихся трещин в 1940 году был разрыв между "порядком" и "революцией", который все еще не был залечен после условной французской гражданской войны середины 1930-х годов"
Поэтому Пакстон назвал создание Виши Францией «местью меньшинств». По его словам, существование режима Виши было заслугой именно тех людей, которые были отвергнуты Третьей Республикой. В частности, он выделяет небольшую группу интеллектуалов, сгруппированных вокруг правого журнала Je suis partout ("Я - везде"): Дрие-ла-Рошель (талантливый писатель, покончил с собой в 1945 году), Люсьена Ребате (был выкинут из общества, но смог вернуться - и на его статьях о кино воспитывался Трюффо), Робера Бразийяка (повесили после войны). Эти люди активно участвовали в правых движениях в конце 1930-х годов; они были очарованы фашизмом, а образ «эпического фашиста» и сотрудничество с Виши и немцами были обусловлены их прежним отношением к французской политике и их презрением к республиканским ценностям.
Но Пакстон подчеркивает, что нельзя говорить, что Виши было результатом «простого захвата Франции протофашистскими лигами», как Parti Populaire Français Жака Дорио или Action Française Мораса. Не они одни были отвергнуты политическим режимом Третьей Республики, и затем предпочли поддержать Виши. Значительное число представителей левых, социалистических и пацифистских движений, а также журналистов, решили поддержать Вишистскую Францию.
Их объединяла враждебность к Третьей республике, вера в слабость демократического режима и уверенность в ее неспособности обеспечить благо народа; самым ярким примером такого разворота (из левых - в правые) был Марсель Деа, бывший социалист и член Французской секции Интернационала, который предпочел сотрудничать с Виши, основал большую партию коллаборационистов и даже стал министром в правительстве Лаваля (после войны сбежал в Италию и спрятался там - во Франции ему вынесли смертный приговор).
О деньгах, налогах и армии
"Численность войск сильно колебалась от года к году в зависимости от состояния государственных финансов и военных успехов; во Франции к 1700 г., например, армия в мирное время доходила до 140 000 человек, но Людовик XIV довел ее до 400 000 в разгар своих великих кампаний.
Тем не менее приведенные цифры очень красноречивы. В течение XVI и XVII вв. армии росли. Армии стали большим бизнесом. Соответственно росли государственные бюджеты, налоги и долги. Так, в Кастилье доходы от налогов возросли с менее 900 000 реалов в 1474 г. до 26 млн в 1504 г. Elliott, 1963: 80). В то же время Фердинанд и Изабелла брали в долг, чтобы оплачивать свои дела в Гранаде и Италии.
По мере того, как углублялся испанский контроль над Италией, итальянские налоги становились главным источником поступлений короны, также и Нидерланды доставляли значительную часть доходов Кастильи. Кортесы Каталонии, Арагона и Валенсии, напротив, успешно сопротивлялись королевским требованиям увеличить взносы на ведение государством войны.
К середине XVI в. итальянские и голландские провинции Испании перестали значительно увеличивать взносы, Карл V и Филипп II за финансовой помощью все больше обращаются к Кастилье (где их предшественники с успехом подчинили королевской воле знать, духовенство и города) и к Америке (Elliott, 1963: 192–193).
Они занимают у Кастильи и в Америке в предвидении будущих доходов, и к 1543 г. 65% регулярных доходов короны уходит на выплаты (по долгам) (Elliott, 1963: 198; подробнее см. Fernandez Albaladejo, 1989). Не удивительно, что корона обанкротилась и в 1557 г. отказалась от уплаты по долгам.
В то же время швейцарцы — бывшие тогда еще народомзавоевателем — совершенствовали тактику пехоты, что быстро обеспечило им военное превосходство. Швейцарцы продемонстрировали свои военные успехи, нанеся в 1470ые гг. поражение Карлу Смелому в Бургундии.
После этого буквально все страны захотели иметь у себя швейцарских солдат, и швейцарцы начали готовить и экспортировать наемников вместо того, чтобы вести собственные войны (Fueter 1919: 10).
Одновременно швейцарские кантоны сами вступили в этот бизнес, поставляя за плату солдат (Corvisier, 1976: 147). Подобно другим экспортерам наемников, Швейцария на то время имела достаточно бедных, мобильных, полупролетаризированных, поздноженящихся горцев, которые были особенно пригодны для военной службы за границей"
"Численность войск сильно колебалась от года к году в зависимости от состояния государственных финансов и военных успехов; во Франции к 1700 г., например, армия в мирное время доходила до 140 000 человек, но Людовик XIV довел ее до 400 000 в разгар своих великих кампаний.
Тем не менее приведенные цифры очень красноречивы. В течение XVI и XVII вв. армии росли. Армии стали большим бизнесом. Соответственно росли государственные бюджеты, налоги и долги. Так, в Кастилье доходы от налогов возросли с менее 900 000 реалов в 1474 г. до 26 млн в 1504 г. Elliott, 1963: 80). В то же время Фердинанд и Изабелла брали в долг, чтобы оплачивать свои дела в Гранаде и Италии.
По мере того, как углублялся испанский контроль над Италией, итальянские налоги становились главным источником поступлений короны, также и Нидерланды доставляли значительную часть доходов Кастильи. Кортесы Каталонии, Арагона и Валенсии, напротив, успешно сопротивлялись королевским требованиям увеличить взносы на ведение государством войны.
К середине XVI в. итальянские и голландские провинции Испании перестали значительно увеличивать взносы, Карл V и Филипп II за финансовой помощью все больше обращаются к Кастилье (где их предшественники с успехом подчинили королевской воле знать, духовенство и города) и к Америке (Elliott, 1963: 192–193).
Они занимают у Кастильи и в Америке в предвидении будущих доходов, и к 1543 г. 65% регулярных доходов короны уходит на выплаты (по долгам) (Elliott, 1963: 198; подробнее см. Fernandez Albaladejo, 1989). Не удивительно, что корона обанкротилась и в 1557 г. отказалась от уплаты по долгам.
В то же время швейцарцы — бывшие тогда еще народомзавоевателем — совершенствовали тактику пехоты, что быстро обеспечило им военное превосходство. Швейцарцы продемонстрировали свои военные успехи, нанеся в 1470ые гг. поражение Карлу Смелому в Бургундии.
После этого буквально все страны захотели иметь у себя швейцарских солдат, и швейцарцы начали готовить и экспортировать наемников вместо того, чтобы вести собственные войны (Fueter 1919: 10).
Одновременно швейцарские кантоны сами вступили в этот бизнес, поставляя за плату солдат (Corvisier, 1976: 147). Подобно другим экспортерам наемников, Швейцария на то время имела достаточно бедных, мобильных, полупролетаризированных, поздноженящихся горцев, которые были особенно пригодны для военной службы за границей"
Отличная какая книжка.
Does Torture Work?
John W. Schiemann
Published in print:2015
This book examines whether interrogational torture is effective in obtaining valuable information and at what cost in terms of torture’s brutality and frequency. Interrogational torture’s effectiveness is a necessary condition for its justification by utilitarian proponents. This book tackles this age-old question head on in a new way, employing mathematical game theory – but reserving the math for the appendices. The book draws on historical accounts, previously secret CIA documents in the war on terrorism, and the proposals advanced by torture proponents to build a game theoretic model of interrogational torture. Illustrating the model outcomes with narratives from Pinochet’s Chile to Algeria to the use of enhanced interrogation techniques against Al Qaeda operatives at CIA black sites, the book compares the results of the model with proponent benchmarks on information reliability, torture frequency, and torture severity.
Does Torture Work?
John W. Schiemann
Published in print:2015
This book examines whether interrogational torture is effective in obtaining valuable information and at what cost in terms of torture’s brutality and frequency. Interrogational torture’s effectiveness is a necessary condition for its justification by utilitarian proponents. This book tackles this age-old question head on in a new way, employing mathematical game theory – but reserving the math for the appendices. The book draws on historical accounts, previously secret CIA documents in the war on terrorism, and the proposals advanced by torture proponents to build a game theoretic model of interrogational torture. Illustrating the model outcomes with narratives from Pinochet’s Chile to Algeria to the use of enhanced interrogation techniques against Al Qaeda operatives at CIA black sites, the book compares the results of the model with proponent benchmarks on information reliability, torture frequency, and torture severity.
Интересно, что в оккупированной нацистами Франции киноиндустрия вовсе не зачахла и не погибла, а скорре даже наоборот - расцвела. Аудитория кинотеатров росла с каждым годом - 220 миллионов посетителей в 1938 году, 225 миллионов в 1941 году, более 300 миллионов в 1943 году.
Киноиндустрия, как и все остальные отрасли экономики, была вынуждена создать свой собственный Оргкомитет, COIC. Сформированный в ноябре 1940 года, COIC занялся уже давно необходимой рационализацией отрасли, которая была близка к финансовой катастрофе. Многие из тех реформ, таких например, как запрет double programme (это когда за одну цену в кинотеатрах показывали сразу два фильма), пережили Виши и остались после Освобождения, а некоторые нормы регулируют французскую киноиндустрию даже сегодня.
Евреям в киноиндустрии приходилось работать тайно - как, например, композитору Жозефу Косма или дизайнеру Александру Траунеру (оба, кстати, родом из Будапешта; Траунер сотрудничал с Карне на съемках "Набережной туманов" и "Детей райка", а в 1963 получил Оскар за картину Уайлдера "Квартира").
Из восьмидесяти одного кинорежиссера работавших во времена оккупации только девятнадцать были дебютантами, а многие из актеров были знакомы зрителям еще с 1930-х годов, несмотря на то, что многие покинули Францию, в том числе две самые большие звезды - Жан Габен и Мишель Морган.
Во время оккупации было снято около 220 художественных фильмов, в том числе некоторые из самых знаменитых французских фильмов (например, "Ворон" Клузо и "Ангелы греха" Брессона). Фильмов снималось меньше, чем до войны - в 1930-х годах ежегодно выпускалось 120 фильмов, - но зато прибыль выросла: во многом, из-за того, что конкуренция с американскими картинами была практически уничтожена.
Пробел был частично заполнен немецкими фильмами, но после первоначального всплеска любопытства они мало интересовали французских зрителей: на немецкие фильмы приходилось 5 процентов из них, распространенных во Франции в 1930-х годах, 56 процентов в 1941 году, 22 процента в 1943 году. Коммерческий успех французской киноиндустрии был еще более поразительным, поскольку кинематографистам пришлось бороться с дефицитом буквально всего. Характерный пример: во время съемок банкетной сцены Les Visiteurs du soir (1942) Марсель Карне колол во фрукты карболовую кислоту, чтобы не допустить, чтобы голодные члены съемочной группы украли их. К тому же, кинопроизводство сосредоточилось не на Юге (в Виши), а на севере, в оккупационной зоне, поэтому там было еще сложнее.
Фильмы времен оккупации снимались так, словно ничего важного со страной не произошло, а оккупации вообще нет. За редкими исключениями: мимолетный кадр улиц в оккупированном Париже (Falbalas, 1944), немецкий солдат в художественной галерее (Donne-moi tes yeux, 1943) - можно было посмотреть большинство этих фильмов, не осознавая что они были сделаны в оккупированной Франции.
С другой стороны, тема Национальной Революции была вездесущей. Наибольшим коммерческим успехом в этот период был La Voile bleue (1942), слезовыжимательная мелодрама рассказывающая историю молодой женщины, которая потеряла мужа и ребенка в Первую мировую войну. Отказываясь от повторного брака, она проводит всю оставшуюся жизнь, как гувернантка, воспитывающая детей других людей, и уходящая к новой семье, когда дети вырастпют. В конце, когда она уже старушка, все ее бывшие «дети» воссоединяются вокруг нее на Рождество. Про-вишистский подтекст этого фильма (с его прославлением материнства) более, чем очевиден.
Киноиндустрия, как и все остальные отрасли экономики, была вынуждена создать свой собственный Оргкомитет, COIC. Сформированный в ноябре 1940 года, COIC занялся уже давно необходимой рационализацией отрасли, которая была близка к финансовой катастрофе. Многие из тех реформ, таких например, как запрет double programme (это когда за одну цену в кинотеатрах показывали сразу два фильма), пережили Виши и остались после Освобождения, а некоторые нормы регулируют французскую киноиндустрию даже сегодня.
Евреям в киноиндустрии приходилось работать тайно - как, например, композитору Жозефу Косма или дизайнеру Александру Траунеру (оба, кстати, родом из Будапешта; Траунер сотрудничал с Карне на съемках "Набережной туманов" и "Детей райка", а в 1963 получил Оскар за картину Уайлдера "Квартира").
Из восьмидесяти одного кинорежиссера работавших во времена оккупации только девятнадцать были дебютантами, а многие из актеров были знакомы зрителям еще с 1930-х годов, несмотря на то, что многие покинули Францию, в том числе две самые большие звезды - Жан Габен и Мишель Морган.
Во время оккупации было снято около 220 художественных фильмов, в том числе некоторые из самых знаменитых французских фильмов (например, "Ворон" Клузо и "Ангелы греха" Брессона). Фильмов снималось меньше, чем до войны - в 1930-х годах ежегодно выпускалось 120 фильмов, - но зато прибыль выросла: во многом, из-за того, что конкуренция с американскими картинами была практически уничтожена.
Пробел был частично заполнен немецкими фильмами, но после первоначального всплеска любопытства они мало интересовали французских зрителей: на немецкие фильмы приходилось 5 процентов из них, распространенных во Франции в 1930-х годах, 56 процентов в 1941 году, 22 процента в 1943 году. Коммерческий успех французской киноиндустрии был еще более поразительным, поскольку кинематографистам пришлось бороться с дефицитом буквально всего. Характерный пример: во время съемок банкетной сцены Les Visiteurs du soir (1942) Марсель Карне колол во фрукты карболовую кислоту, чтобы не допустить, чтобы голодные члены съемочной группы украли их. К тому же, кинопроизводство сосредоточилось не на Юге (в Виши), а на севере, в оккупационной зоне, поэтому там было еще сложнее.
Фильмы времен оккупации снимались так, словно ничего важного со страной не произошло, а оккупации вообще нет. За редкими исключениями: мимолетный кадр улиц в оккупированном Париже (Falbalas, 1944), немецкий солдат в художественной галерее (Donne-moi tes yeux, 1943) - можно было посмотреть большинство этих фильмов, не осознавая что они были сделаны в оккупированной Франции.
С другой стороны, тема Национальной Революции была вездесущей. Наибольшим коммерческим успехом в этот период был La Voile bleue (1942), слезовыжимательная мелодрама рассказывающая историю молодой женщины, которая потеряла мужа и ребенка в Первую мировую войну. Отказываясь от повторного брака, она проводит всю оставшуюся жизнь, как гувернантка, воспитывающая детей других людей, и уходящая к новой семье, когда дети вырастпют. В конце, когда она уже старушка, все ее бывшие «дети» воссоединяются вокруг нее на Рождество. Про-вишистский подтекст этого фильма (с его прославлением материнства) более, чем очевиден.
Forwarded from Паприкаш
Венгры имеют маниакальную страсть к уменьшительно-сокращенным формам слов и выражений. Это, видимо, компенсация за то, что в языке большинство слов длинные. Прощание viszontlátásrа можно услышать в основном на конечных остановках трамвая, а в повседневной жизни люди говорят viszlát. На рынке вам будут, скорее всего, продавать не paradicsom и uborka (помидоры и огурцы), а pari и ubi. Соленые огурцы (а также сам сорт пупырчатых огурцов под засолку) вообще kovászos uborka, но в обиходе — почти всегда kovi ubi. Школа — iskola, но даже во вполне официальных источниках часто употребляют бытовое сокращение suli. Церемонное приветствие в отношении дам и старших по возрасту — «целую ручки», kezét csókolom, но на улице вы, скорее всего, услышите просто «кезчок».
Отличный отрывок из книги Алексея Юрчака:
"Характерный пример этого приводит Федор Бурлацкий. Член Политбюро ЦК КПСС М.А. Суслов, отвечавший в политбюро за идеологию, пользовался одними и теми же цитатами из работ Ленина для того, чтобы обосновать различные, подчас даже противоположные идеологические решения. Для этого в личном кабинете Суслова располагалась огромная картотека с короткими цитатами из ленинских работ и выступлений на все случаи жизни. Как-то Бурлацкий показывал Суслову текст очередного программного выступления, и в одном месте Суслов заметил:
«Тут бы надо цитаткой подкрепить из Владимира Ильича. Хорошо бы цитатку. <...> Это я сам, сейчас сам подберу». И шустро так побежал куда-то в угол кабинета, вытащил один из ящичков, которые обычно в библиотеках стоят, поставил его на стол и стал длинными худыми пальцами быстро-быстро перебирать карточки с цитатами. Одну вытащит, посмотрит — нет, не та. Другую начнет читать про себя — опять не та. Потом вытащил и так удовлетворенно: «Вот, эта годится».
Таким образом, используя подходящие цитаты из Ленина, вырванные из контекста, Суслов мог представить любые, даже крутые изменения политического курса как примеры поступательности и неизменности линии партии.
Другой пример приводит советский лингвист Эрик Хан-Пира. На протяжении многих лет средства массовой информации СССР, сообщаяо похоронах важных политических деятелей партии и правительства, использовали стандартную формулировку: «похоронен на Красной площади у Кремлевской стены». Это клише повторялось часто и было хорошо знакомо советским людям. Однако в 1960-х годах, из-за нехватки места для захоронений возле Кремлевской стены, позади Мавзолея, останки высокопоставленных лиц стали все чаще кремировать, а урны с прахом устанавливать в нишу, вырубленную непосредственно внутри Кремлевской стены.
К этому времени ритуал похорон на Красной площади начали показывать по телевидению, и миллионы советских зрителей могли заметить несоответствие между употребляемой языковой формулировкой, «похоронен на Красной площади^ Кремлевской стены», и буквальным смыслом ритуала установления урны в Кремлевскую стену. Обратив внимание на это несоответствие, группа из пятнадцати специалистов Института русского языка Академии наук СССР отправила письмо в ЦК КПСС с предложением заменить устаревшую формулировку на новую, более соответствующую новому ритуалу: «Урна с прахом была установлена в Кремлевской стене». Через несколько недель Институт русского языка получил официальный ответ. Обсудив предложение специалистов по языкознанию, руководство ЦК решило оставить старую формулировку без изменений. Разъяснений этого решения дано не было".
"Характерный пример этого приводит Федор Бурлацкий. Член Политбюро ЦК КПСС М.А. Суслов, отвечавший в политбюро за идеологию, пользовался одними и теми же цитатами из работ Ленина для того, чтобы обосновать различные, подчас даже противоположные идеологические решения. Для этого в личном кабинете Суслова располагалась огромная картотека с короткими цитатами из ленинских работ и выступлений на все случаи жизни. Как-то Бурлацкий показывал Суслову текст очередного программного выступления, и в одном месте Суслов заметил:
«Тут бы надо цитаткой подкрепить из Владимира Ильича. Хорошо бы цитатку. <...> Это я сам, сейчас сам подберу». И шустро так побежал куда-то в угол кабинета, вытащил один из ящичков, которые обычно в библиотеках стоят, поставил его на стол и стал длинными худыми пальцами быстро-быстро перебирать карточки с цитатами. Одну вытащит, посмотрит — нет, не та. Другую начнет читать про себя — опять не та. Потом вытащил и так удовлетворенно: «Вот, эта годится».
Таким образом, используя подходящие цитаты из Ленина, вырванные из контекста, Суслов мог представить любые, даже крутые изменения политического курса как примеры поступательности и неизменности линии партии.
Другой пример приводит советский лингвист Эрик Хан-Пира. На протяжении многих лет средства массовой информации СССР, сообщаяо похоронах важных политических деятелей партии и правительства, использовали стандартную формулировку: «похоронен на Красной площади у Кремлевской стены». Это клише повторялось часто и было хорошо знакомо советским людям. Однако в 1960-х годах, из-за нехватки места для захоронений возле Кремлевской стены, позади Мавзолея, останки высокопоставленных лиц стали все чаще кремировать, а урны с прахом устанавливать в нишу, вырубленную непосредственно внутри Кремлевской стены.
К этому времени ритуал похорон на Красной площади начали показывать по телевидению, и миллионы советских зрителей могли заметить несоответствие между употребляемой языковой формулировкой, «похоронен на Красной площади^ Кремлевской стены», и буквальным смыслом ритуала установления урны в Кремлевскую стену. Обратив внимание на это несоответствие, группа из пятнадцати специалистов Института русского языка Академии наук СССР отправила письмо в ЦК КПСС с предложением заменить устаревшую формулировку на новую, более соответствующую новому ритуалу: «Урна с прахом была установлена в Кремлевской стене». Через несколько недель Институт русского языка получил официальный ответ. Обсудив предложение специалистов по языкознанию, руководство ЦК решило оставить старую формулировку без изменений. Разъяснений этого решения дано не было".
Жил-был в свое время такой немецкий поэт, писатель и коммунист Эрнст Толлер. Родился в еврейской семье в Польше, учился во Франции, Первую мировую встретил с энтузиазмом, но потом стал пацифистом и противником всех войн. Вовлекается в политическую жизнь, участвует в разных движениях, сидит в тюрьме.
В общем, как бы там ни было, но война закончилась. В апреле 1919 года в Баварии провозгласили социалистическую республику, во главе которой встали поэты, философы и революционеры - известно ведь, что из поэтов и философов получаются лучшие правители). Просуществовало все это великолепие меньше месяца, уже 1 мая правительственные войска заняли Мюнхен, забавно, правда, что руководству республики удалось рассориться между собой еще раньше и коммунисты вышли из руководства еще 27 апреля.
Толлер в Баварии руководил Красной армией, правда, когда читаешь о том, чем он на этом посту занимался, то тебя не покидает ощущение, что более неуместного человека найти было нельзя. Стоило ведь ожидать, что антимилитарист и пацифист - не лучший вариант для руководителя армии. Толлер отпускает пленных домой, протестует против расстрелов дезертиров, ну и вообще стремится управлять армией мягко (что, наверное, хорошо с точки зрения общего гуманизма, но непонятно только, на что тогда надеялись лидеры этой республики). В общем, Толлер развалил фронт (о чем писали даже в БСЭ) и провалился.
Ну и вообще лидеры этой республики устраивали какой-то бардак, воспроизводящий наш, российский бардак: анархист Ландауэр, возглавивший министерство просвещения, тут же запретил преподавать в школах Баварии историю (если не в курсе - в СССР в школах историю не преподавали до начала 1930-х, заместив ее обществоведением и "исторической школой Покровского" - бесспорно, что дореволюционное преподавание истории было пропагандой. Большевики только заменили плюс на минус, и стали рассказывать о том, какое мерзкое и отвратительное было все раньше).
Министром иностранных дел стал доктор Франц Липп, в былые времена много раз лечившийся в психбольницах. Свою работу он начал с того, что отправил телеграмму Ленину в которой жаловался на то, что сбежавший президент Баварии украл все ключи от министерских туалетов. Затем он объявил войну Швейцарии (за то, что она отказалась предоставить Баварии 60 паровозов), а также сообщил всем, что он хорошо знаком с Папой Римским Бенедиктом XV.
В общем, правительство Толлера продержалось целых 6 дней, затем его сменил революционер Левине, который начал заниматься более знакомыми для коммунистов делами - экспроприацией дорогих квартир и раздачей их бедным, национализацией фабрик и даже пытался начать что-то вроде продразверстки. Даже успел выполнить план по заговорам и расстрелам - в последний день существования республики, 30 апреля, были осуждены и расстреляны восемь заговорщиков, включая барона Турн-унд-Таксиса (семейство, которому обязана своим существованием немецкая почта - до 1867 года почта в Германии была частная и правительство выкупило ее у Турн-унд-Таксисов. Семейство до сих пор на счету, обладая состоянием в 1,5 миллиарда долларов).
Главное, конечно, что это все была, в общем, богема, которая в каких-то своих фантазиях обитала, а когда сбылись ее мечты устроила какой-то кровавый кабак и сбежала.
После захвата Мюнхена правительственные войска, в свою очередь, тоже арестовали и перестреляли кучу народа (человек 700), а лидеры восстания либо были убиты, либо разбежались.
Толлер убежал. Скрывался с помощью Райнера Марии Рильке, но потом был найден. Толлер сидит в тюрьме, пишет пьесы. Его произведения очень популярны в Германии (и в СССР), его ставят самые авангардные авангардисты. В 1925 году выходит из тюрьмы, много путешествует.
В 30-х Толлер обосновывается в Америке - пишет сценарии для Голливуда, организовывает кампании в помощь германским эмигрантам и испанским республиканцам, встречается с Рузвельтом.
В общем, как бы там ни было, но война закончилась. В апреле 1919 года в Баварии провозгласили социалистическую республику, во главе которой встали поэты, философы и революционеры - известно ведь, что из поэтов и философов получаются лучшие правители). Просуществовало все это великолепие меньше месяца, уже 1 мая правительственные войска заняли Мюнхен, забавно, правда, что руководству республики удалось рассориться между собой еще раньше и коммунисты вышли из руководства еще 27 апреля.
Толлер в Баварии руководил Красной армией, правда, когда читаешь о том, чем он на этом посту занимался, то тебя не покидает ощущение, что более неуместного человека найти было нельзя. Стоило ведь ожидать, что антимилитарист и пацифист - не лучший вариант для руководителя армии. Толлер отпускает пленных домой, протестует против расстрелов дезертиров, ну и вообще стремится управлять армией мягко (что, наверное, хорошо с точки зрения общего гуманизма, но непонятно только, на что тогда надеялись лидеры этой республики). В общем, Толлер развалил фронт (о чем писали даже в БСЭ) и провалился.
Ну и вообще лидеры этой республики устраивали какой-то бардак, воспроизводящий наш, российский бардак: анархист Ландауэр, возглавивший министерство просвещения, тут же запретил преподавать в школах Баварии историю (если не в курсе - в СССР в школах историю не преподавали до начала 1930-х, заместив ее обществоведением и "исторической школой Покровского" - бесспорно, что дореволюционное преподавание истории было пропагандой. Большевики только заменили плюс на минус, и стали рассказывать о том, какое мерзкое и отвратительное было все раньше).
Министром иностранных дел стал доктор Франц Липп, в былые времена много раз лечившийся в психбольницах. Свою работу он начал с того, что отправил телеграмму Ленину в которой жаловался на то, что сбежавший президент Баварии украл все ключи от министерских туалетов. Затем он объявил войну Швейцарии (за то, что она отказалась предоставить Баварии 60 паровозов), а также сообщил всем, что он хорошо знаком с Папой Римским Бенедиктом XV.
В общем, правительство Толлера продержалось целых 6 дней, затем его сменил революционер Левине, который начал заниматься более знакомыми для коммунистов делами - экспроприацией дорогих квартир и раздачей их бедным, национализацией фабрик и даже пытался начать что-то вроде продразверстки. Даже успел выполнить план по заговорам и расстрелам - в последний день существования республики, 30 апреля, были осуждены и расстреляны восемь заговорщиков, включая барона Турн-унд-Таксиса (семейство, которому обязана своим существованием немецкая почта - до 1867 года почта в Германии была частная и правительство выкупило ее у Турн-унд-Таксисов. Семейство до сих пор на счету, обладая состоянием в 1,5 миллиарда долларов).
Главное, конечно, что это все была, в общем, богема, которая в каких-то своих фантазиях обитала, а когда сбылись ее мечты устроила какой-то кровавый кабак и сбежала.
После захвата Мюнхена правительственные войска, в свою очередь, тоже арестовали и перестреляли кучу народа (человек 700), а лидеры восстания либо были убиты, либо разбежались.
Толлер убежал. Скрывался с помощью Райнера Марии Рильке, но потом был найден. Толлер сидит в тюрьме, пишет пьесы. Его произведения очень популярны в Германии (и в СССР), его ставят самые авангардные авангардисты. В 1925 году выходит из тюрьмы, много путешествует.
В 30-х Толлер обосновывается в Америке - пишет сценарии для Голливуда, организовывает кампании в помощь германским эмигрантам и испанским республиканцам, встречается с Рузвельтом.
Конец его был трагичен и печален. Деньги, которые он собирал для республиканцев, были захвачены франкистами. Брата и сестру посадили в концлагерь. Франко победил в Испании. 22 мая 1939, в день победного марша националистов в Мадриде, Толлер повесился в ванной своего номера в нью-йоркском отеле «Мэйфлауэр».
Очень печальная фотоподборка о жизни русских первой волны за рубежом. Там есть генерал фон Фусс, набивающий сигареты в Берлине, Йохан фон Греков,бывший директор Технического университета в Санкт-Петербурге, ставший гробовщиком, казачий полковник, работающий музыкантом, бывший князь в качестве руководителя прачечной и т.д. Очень печальное и поучительное зрелище, очень советую посмотреть.
http://izbrannoe.com/news/lyudi/zhizn-russkikh-emigrantov-v-fotografiyakh//
http://izbrannoe.com/news/lyudi/zhizn-russkikh-emigrantov-v-fotografiyakh//
Избранное
Жизнь русских эмигрантов в фотографиях
Революция 1917 года в России и последовавшая за ней гражданская война привели к расколу общества. Следствием этого стал отъезд за границу большого количества офицеров, представителей дворянства, деятелей культуры. Здесь собраны фотографии эмигрантов в Германии…
Можно почитать мой список книг по мировой истории - понятно, что это попытка впихнуть все сразу (да еще и вкусовщина моя), но советую обратить внимание на мой материал на "Меле":
"https://mel.fm/istoriya/3627180-world_history
"https://mel.fm/istoriya/3627180-world_history
Мел
33 книги, которые помогут вспомнить (или узнать) мировую историю
Невозможно хорошо помнить историю всех веков и всех стран. И даже если в школе нравился этот предмет, память о каких-то исторических событиях понемногу стирается. Егор Сенников выбрал 33 книги по мировой истории для тех, кто хочет освежить память или узнать…
И немного о русском национализме и Михаиле Каткове и о том, как развивались его взгляды:
"Взгляды Каткова были первоначально обращены на Запад. Сын мелкого чиновника, он изучал литературу и философию в Московском университете в 1830-х и преподавал там философию в 1840-х. В 1851 г. он был назначен редактором «Московских ведомостей». После Крымской войны он использовал достигнутое влияние, чтобы добиться определенной свободы печати, которая позволила бы обсуждать политические проблемы.
До конца 1870-х годов его социально-экономические воззрения находились под воздействием гегельянского представления гражданском развитии, активно поддерживаемом государством, отстаивающим дело прогресса. Он был сторонником развития экономики посредством свободной торговли и выступал против сохранения крестьянской общины. Его национализм заключался в идее сильной монархии, которая вела бы русский народ но пути укрепления империи. Катков считал, что Россия должна следовать примерам западных государств, в первую очередь Англии и Германии. В 1870 г. он указывал на прусского кайзера Вильгельма I как на пример династической монархии, идентифицирующей себя с общенациональной идеей и патриотическим фронтом и отказывающейся быть инструментом чуждых интересов.
Катков утверждал, что государство должно направлять общественное мнение и управлять им. В 1863 г. он использовал свою газету для создания иллюзии национального общественного мнения в поддержку требования более сурового подавления польского восстания. Крайние взгляды Каткова вовлекли его в прямой конфликт с министром внутренних дел П. А. Валуевым. Катков заявлял, что он выражает взгляды народа, которые он противопоставлял взглядам либерального общества.
Если другие газеты во время польского восстания воздерживались от шовинистических заявлений, то «Московские ведомости» рассказывали о многочисленных всплесках патриотизма в среде простого народа. Катков писал, что «люди "простые и темные <...> люди малые и бедные и нищие духом <...> в своей темной глубине прежде, чем <...> люди просвещенные и умные <...> заслышали голос Отечества и отозвались на него». Репортажи «Московских ведомостей» о крестьянских общинах, выражавших желание умереть за Бога и Отечество, перепечатывались в «Северной почте», органе Министерства внутренних дел, и в «Русском инвалиде», органе Военного министерства. Сообщалось, что опубликованные в газете описания собраний подмосковных общин вызвали слезы на глазах императрицы.
В националистических призывах Каткова больше всего поражает отсутствие сентиментальной моралистичности, которой была окрашена и теория официальной народности, и учение славянофилов. Его газета имела мало общего со сценарием любви; крестьянами, которых изображал Катков, двигало чувство национальной солидарности, а не преданность царской семье. Каткова занимали государственные интересы, политический реализм, а инструментом, по его мнению, существенно необходимым для защиты государственных интересов, было применение и демонстрация силы. «Мы как будто забыли, — писал он в дни восстания, — что символ государства есть меч»"
"Взгляды Каткова были первоначально обращены на Запад. Сын мелкого чиновника, он изучал литературу и философию в Московском университете в 1830-х и преподавал там философию в 1840-х. В 1851 г. он был назначен редактором «Московских ведомостей». После Крымской войны он использовал достигнутое влияние, чтобы добиться определенной свободы печати, которая позволила бы обсуждать политические проблемы.
До конца 1870-х годов его социально-экономические воззрения находились под воздействием гегельянского представления гражданском развитии, активно поддерживаемом государством, отстаивающим дело прогресса. Он был сторонником развития экономики посредством свободной торговли и выступал против сохранения крестьянской общины. Его национализм заключался в идее сильной монархии, которая вела бы русский народ но пути укрепления империи. Катков считал, что Россия должна следовать примерам западных государств, в первую очередь Англии и Германии. В 1870 г. он указывал на прусского кайзера Вильгельма I как на пример династической монархии, идентифицирующей себя с общенациональной идеей и патриотическим фронтом и отказывающейся быть инструментом чуждых интересов.
Катков утверждал, что государство должно направлять общественное мнение и управлять им. В 1863 г. он использовал свою газету для создания иллюзии национального общественного мнения в поддержку требования более сурового подавления польского восстания. Крайние взгляды Каткова вовлекли его в прямой конфликт с министром внутренних дел П. А. Валуевым. Катков заявлял, что он выражает взгляды народа, которые он противопоставлял взглядам либерального общества.
Если другие газеты во время польского восстания воздерживались от шовинистических заявлений, то «Московские ведомости» рассказывали о многочисленных всплесках патриотизма в среде простого народа. Катков писал, что «люди "простые и темные <...> люди малые и бедные и нищие духом <...> в своей темной глубине прежде, чем <...> люди просвещенные и умные <...> заслышали голос Отечества и отозвались на него». Репортажи «Московских ведомостей» о крестьянских общинах, выражавших желание умереть за Бога и Отечество, перепечатывались в «Северной почте», органе Министерства внутренних дел, и в «Русском инвалиде», органе Военного министерства. Сообщалось, что опубликованные в газете описания собраний подмосковных общин вызвали слезы на глазах императрицы.
В националистических призывах Каткова больше всего поражает отсутствие сентиментальной моралистичности, которой была окрашена и теория официальной народности, и учение славянофилов. Его газета имела мало общего со сценарием любви; крестьянами, которых изображал Катков, двигало чувство национальной солидарности, а не преданность царской семье. Каткова занимали государственные интересы, политический реализм, а инструментом, по его мнению, существенно необходимым для защиты государственных интересов, было применение и демонстрация силы. «Мы как будто забыли, — писал он в дни восстания, — что символ государства есть меч»"