Недавно ребята из канала «Пьяный мастер» позвали меня на необычную экскурсию, посвящённую советскому алкоголю и культуре питья. Формат сам по себе уже звучит интригующе, но выбор маршрута добавил ему ещё больше очарования: прогулка проходит по району Таганки — месту, где история буквально лежит под ногами.
Здесь — остатки Таганской тюрьмы (по некоторым воспоминаниям, именно во дворе, где ныне расположен детский сад, был казнён Власов), чуть дальше — дом, где Маяковский жил вместе с Лилей и Осипом Брик, неподалёку — легендарная блинная, работающая ещё с 1960-х, а далее — театр на Таганке, один из символов позднесоветского культурного ландшафта. В таких декорациях разговор об алкоголе неожиданно превращается в разговор о времени, о привычках, о быте — о том, как на самом деле жила страна.
Но главное — экскурсия устроена как чередование историй и дегустаций.
Маршрут включает несколько колоритных заведений, стилизованных под советский вайб: где-то можно попробовать фирменные настойки, где-то — услышать байки о том, что пили рабочие, студенты или интеллигенция в разные десятилетия. И, честно говоря, возможность присесть, отдохнуть и перевести дух во время двухчасовой прогулки делает опыт только приятнее.
Отдельно отмечу подготовку команды: видно, что материал собирался тщательно, а то, что экскурсоводов двое, создаёт интересный эффект двойной оптики — две интонации, два взгляда на историю, два темпа рассказа. Слушать их действительно увлекательно.
Если обычные барные прогулки вам наскучили, то это — отличный вариант вечернего досуга: чуть истории, чуть социологии, чуть дегустации и много живого интереса к советскому прошлому.
Но, разумеется, напомню очевидное: чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью. Занимайтесь спортом, читайте книги и ходите на экскурсии.
Здесь — остатки Таганской тюрьмы (по некоторым воспоминаниям, именно во дворе, где ныне расположен детский сад, был казнён Власов), чуть дальше — дом, где Маяковский жил вместе с Лилей и Осипом Брик, неподалёку — легендарная блинная, работающая ещё с 1960-х, а далее — театр на Таганке, один из символов позднесоветского культурного ландшафта. В таких декорациях разговор об алкоголе неожиданно превращается в разговор о времени, о привычках, о быте — о том, как на самом деле жила страна.
Но главное — экскурсия устроена как чередование историй и дегустаций.
Маршрут включает несколько колоритных заведений, стилизованных под советский вайб: где-то можно попробовать фирменные настойки, где-то — услышать байки о том, что пили рабочие, студенты или интеллигенция в разные десятилетия. И, честно говоря, возможность присесть, отдохнуть и перевести дух во время двухчасовой прогулки делает опыт только приятнее.
Отдельно отмечу подготовку команды: видно, что материал собирался тщательно, а то, что экскурсоводов двое, создаёт интересный эффект двойной оптики — две интонации, два взгляда на историю, два темпа рассказа. Слушать их действительно увлекательно.
Если обычные барные прогулки вам наскучили, то это — отличный вариант вечернего досуга: чуть истории, чуть социологии, чуть дегустации и много живого интереса к советскому прошлому.
Но, разумеется, напомню очевидное: чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью. Занимайтесь спортом, читайте книги и ходите на экскурсии.
👍40❤18🔥6👎2
У коллег из РГАНИ вышел действительно любопытный сборник документов: «Убийство Президента США Дж. Ф. Кеннеди и советско-американские отношения». Это тот редкий случай, когда одна книга позволяет заглянуть сразу в два холодильника холодной войны — советский и американский — и увидеть, как обе стороны наблюдали друг за другом, собирали информацию, делали выводы и пытались разобраться в чужой внутренней политике.
Историки давно знают: многое об истории США можно узнать именно в российских архивах, а вот о советской повседневности, дипломатии и спецслужбах — из рассекреченных материалов ЦРУ и Госдепа. Новый сборник прекрасно демонстрирует, как взаимно «прозрачно» две сверхдержавы изучали друг друга.
Центральная часть сборника посвящена тому, как советское руководство отреагировало на убийство Кеннеди и как выстраивались первые контакты с новым президентом Линдоном Джонсоном. Впервые на основе документов показано, что СССР активно помогал США в расследовании — факт, малоизвестный широкой публике.
Книга состоит из четырёх блоков:
1. Документы о советско-американских отношениях в преддверии убийства — переговоры по Московскому договору о запрете ядерных испытаний, контакты Громыко в Нью-Йорке, обсуждения в Кремле политики Кеннеди.
2. Материалы о реакции руководства СССР на трагедию в Далласе и о поездке Анастаса Микояна на похороны — уникальный эпизод дипломатии, когда представитель СССР вступает в контакт с новым президентом прямо в день национального траура.
3. Документы о создании Президентской библиотеки Кеннеди в Бостоне и передаче в неё материалов из СССР.
4. Источники о Ли Харви Освальде: его переезде в СССР, жизни в Минске и обстоятельствах возврата в США.
Для сборника использованы материалы из Архива Президента РФ, РГАНИ, ГА РФ, РГАСПИ, СВР, ФСБ, МИД и даже КГБ Белоруссии. Это редкий случай, когда документы столь разных ведомств собраны в одном издании.
Такие проекты не просто пополняют архивную полку. Они позволяют увидеть, как работала дипломатия холодной войны, как формировалось взаимное восприятие СССР и США, как траурное событие мирового масштаба могло мгновенно изменить стратегию великих держав.
И, что особенно важно, сборник показывает: история — всегда диалог. Чтобы понять одну страну, иногда нужно посмотреть её глазами другой.
Историки давно знают: многое об истории США можно узнать именно в российских архивах, а вот о советской повседневности, дипломатии и спецслужбах — из рассекреченных материалов ЦРУ и Госдепа. Новый сборник прекрасно демонстрирует, как взаимно «прозрачно» две сверхдержавы изучали друг друга.
Центральная часть сборника посвящена тому, как советское руководство отреагировало на убийство Кеннеди и как выстраивались первые контакты с новым президентом Линдоном Джонсоном. Впервые на основе документов показано, что СССР активно помогал США в расследовании — факт, малоизвестный широкой публике.
Книга состоит из четырёх блоков:
1. Документы о советско-американских отношениях в преддверии убийства — переговоры по Московскому договору о запрете ядерных испытаний, контакты Громыко в Нью-Йорке, обсуждения в Кремле политики Кеннеди.
2. Материалы о реакции руководства СССР на трагедию в Далласе и о поездке Анастаса Микояна на похороны — уникальный эпизод дипломатии, когда представитель СССР вступает в контакт с новым президентом прямо в день национального траура.
3. Документы о создании Президентской библиотеки Кеннеди в Бостоне и передаче в неё материалов из СССР.
4. Источники о Ли Харви Освальде: его переезде в СССР, жизни в Минске и обстоятельствах возврата в США.
Для сборника использованы материалы из Архива Президента РФ, РГАНИ, ГА РФ, РГАСПИ, СВР, ФСБ, МИД и даже КГБ Белоруссии. Это редкий случай, когда документы столь разных ведомств собраны в одном издании.
Такие проекты не просто пополняют архивную полку. Они позволяют увидеть, как работала дипломатия холодной войны, как формировалось взаимное восприятие СССР и США, как траурное событие мирового масштаба могло мгновенно изменить стратегию великих держав.
И, что особенно важно, сборник показывает: история — всегда диалог. Чтобы понять одну страну, иногда нужно посмотреть её глазами другой.
👍43❤22😁1
В современном мире много говорят об идентичности — в том числе об этнической и национальной. Часто кажется, что это «вечные» категории, существовавшие всегда. Но если посмотреть внимательнее, становится ясно: то, что сегодня кажется естественным и самоочевидным, во многом является исторической конструкцией.
Хороший пример — раннесоветская политика в отношении национальности. Как показывает антрополог Альберт Байбурин в книге «Советский паспорт: история — структура — практики», после прихода большевиков к власти эта сфера была не просто переосмыслена, а фактически заново собрана.
Во время переписи 1926 года национальность (тогда говорили «народность») определялась со слов самого человека. Инструкции прямо указывали: если опрашиваемый затрудняется с ответом, можно ориентироваться на происхождение матери; если человек утратил связь с народностью предков — он вправе назвать ту, с которой себя сейчас соотносит. Национальность не должна была путаться с религией, гражданством или местом проживания и могла не совпадать с «родным языком». Главное — никакого принуждения и никакой правки со стороны государства.
Эта логика сохранилась и после введения паспортной системы в 1932 году: графа «национальность» заполнялась со слов владельца и практически не контролировалась. Ни милиция, ни сами граждане долгое время не придавали ей особого значения.
Но в середине 1930-х всё меняется. СССР начинает мыслить себя как страну, окружённую враждебными силами. Диаспоры сопредельных государств — поляки, немцы и другие «инонационалы» в терминологии НКВД — превращаются из этнографической категории в объект подозрения. Национальность из личного самоопределения становится инструментом безопасности.
С 1937 года начинаются так называемые «национальные операции»: аресты по этническому признаку. Причём на практике доходило до абсурда — в региональных архивах зафиксированы случаи, когда сотрудники НКВД, выполняя планы, выбивали «нужную» национальность из людей других этнических групп. Украинцев, русских и белорусов под пытками заставляли «признаваться» поляками.
Парадокс в том, что именно в этот период — при активном участии учёных — категория «национальность» окончательно оформляется как фундаментальная и «естественная». То, что начиналось как гибкое самоописание, довольно быстро превратилось в жёсткую административную метку с прямыми политическими и репрессивными последствиями.
Вот хороший пример письма той эпохи:
Хороший пример — раннесоветская политика в отношении национальности. Как показывает антрополог Альберт Байбурин в книге «Советский паспорт: история — структура — практики», после прихода большевиков к власти эта сфера была не просто переосмыслена, а фактически заново собрана.
Во время переписи 1926 года национальность (тогда говорили «народность») определялась со слов самого человека. Инструкции прямо указывали: если опрашиваемый затрудняется с ответом, можно ориентироваться на происхождение матери; если человек утратил связь с народностью предков — он вправе назвать ту, с которой себя сейчас соотносит. Национальность не должна была путаться с религией, гражданством или местом проживания и могла не совпадать с «родным языком». Главное — никакого принуждения и никакой правки со стороны государства.
Эта логика сохранилась и после введения паспортной системы в 1932 году: графа «национальность» заполнялась со слов владельца и практически не контролировалась. Ни милиция, ни сами граждане долгое время не придавали ей особого значения.
Но в середине 1930-х всё меняется. СССР начинает мыслить себя как страну, окружённую враждебными силами. Диаспоры сопредельных государств — поляки, немцы и другие «инонационалы» в терминологии НКВД — превращаются из этнографической категории в объект подозрения. Национальность из личного самоопределения становится инструментом безопасности.
С 1937 года начинаются так называемые «национальные операции»: аресты по этническому признаку. Причём на практике доходило до абсурда — в региональных архивах зафиксированы случаи, когда сотрудники НКВД, выполняя планы, выбивали «нужную» национальность из людей других этнических групп. Украинцев, русских и белорусов под пытками заставляли «признаваться» поляками.
Парадокс в том, что именно в этот период — при активном участии учёных — категория «национальность» окончательно оформляется как фундаментальная и «естественная». То, что начиналось как гибкое самоописание, довольно быстро превратилось в жёсткую административную метку с прямыми политическими и репрессивными последствиями.
Вот хороший пример письма той эпохи:
От гр. Шуберта Юрия Иосифовича,
проживающего в БССР, г. Жлобин,
работника типографии газеты «Шлях социализма»
Заявление
Прошу рассмотреть моё заявление и оказать мне помощь.
20 июня 1939 г. я явился в Жлобинский паспортный стол для обмена паспорта.
21 июня я получил новый паспорт. При его выдаче помощник начальника паспортного стола — женщина (фамилия мне неизвестна) — сделала в паспорте следующую запись: «по матери — русский, по отцу — поляк».
Когда я стал возражать и объяснил, что мой отец никогда поляком не был, а был чехом, она, по-видимому не разбираясь в иностранных именах, на том основании, что моего деда по отцу звали Франц, категорически заявила:
«Ставлю поляк — и всё. А иначе паспорт не выдам».
Прошу Верховный Совет как можно скорее и внимательно разобрать моё заявление и оказать мне помощь. Кто дал право грубым бюрократам приписывать человеку чужую национальность?
Я — работник типографии газеты «Шлях социализма», ударник труда, комсомолец, 1921 года рождения, полурусский и получех, и не желаю иметь навязанное мне чужое звание «полуполяка».
Прошу снять с меня эту запись.
😢39👍21❤9🤯5🔥2👎1😁1
14 декабря 1825 года произошло восстание декабристов. Его часто вспоминают через ленинскую формулу: «декабристы разбудили Герцена», а дальше — по цепочке — революционную традицию подхватили разночинцы и, в конечном счёте, большевики. Но в таком виде декабристы — во многом продукт именно советского исторического воображения. Не сами события на Сенатской площади, а их место в каноне «борцов с царизмом» было последовательно сконструировано уже после 1917 года. И ключевую роль в этом сыграли юбилеи — прежде всего 100-летие в 1925 году и 150-летие в 1975-м.
Столетие восстания пришлось на раннесоветский период, когда единая концепция декабризма ещё не сложилась. В публичном и научном поле шли споры: кем были декабристы — дворянами-заговорщиками, буржуазными либералами, «революционными посланниками Запада» или первыми звеньями революционной цепи. Именно юбилей 1925 года стал моментом интенсивной «актуализации» декабристов: выходят сборники документов, исторические исследования, публицистика, пьесы и спектакли. Особую роль сыграл театр. В пьесах 1920-х годов декабристы постепенно превращаются в прообразы революционеров Октября: акцент смещается с аристократических заговоров на решительность, радикализм, близость к «народу». Южное общество противопоставляется Северному, Пестель и Муравьёв-Апостол выглядят более «правильными», чем колеблющийся Трубецкой. Через сцену формируется не столько историческая реконструкция, сколько новая идентичность — декабристы становятся частью интернационального революционного пантеона, необходимого молодому советскому государству
После середины 1920-х годов тема декабристов надолго уходит на периферию. Юбилеи 110- и 120-летия проходят почти незамеченными, а сам декабризм оказывается «ненужным прошлым». Возвращение начинается лишь после войны — сначала осторожно, через ссылки на Ленина и единственную сталинскую реплику о декабристах как одном из этапов русских восстаний, а затем уже системно, с выходом фундаментальной монографии М.В. Нечкиной в 1955 году. Именно тогда декабристы окончательно закрепляются как «предшественники» большевиков.
150-летие восстания в 1975 году — уже совсем другая история. Это не поиск интерпретации, а масштабная государственная кампания, курируемая Министерством культуры СССР: выставки, лекции, конференции, десятки газетных публикаций, фильм «Звезда пленительного счастья». При этом юбилей разворачивается в условиях позднесоветского застоя и на фоне активности диссидентов, которые тоже активно апеллировали к декабристам — как к символу морального сопротивления власти. Возникает парадоксальная ситуация: на декабристов одновременно ссылаются и официальные идеологи, и их противники. Для одних это «первая ступень» революционного движения, для других — образец личного выбора и жертвы. Государство фактически перехватывает инициативу, превращая юбилей в управляемый ритуал памяти и нейтрализуя оппозиционные интерпретации
Советская история сделала декабристов не столько историческим фактом, сколько функцией. Через юбилеи 1925 и 1975 годов они были встроены в большой нарратив о неизбежности революции и преемственности борьбы. Не декабристы сами по себе «разбудили» XX век — их разбудила советская власть, заново переписав XIX. И именно поэтому разговор о декабристах в СССР всегда был разговором не столько о прошлом, сколько о настоящем.
Столетие восстания пришлось на раннесоветский период, когда единая концепция декабризма ещё не сложилась. В публичном и научном поле шли споры: кем были декабристы — дворянами-заговорщиками, буржуазными либералами, «революционными посланниками Запада» или первыми звеньями революционной цепи. Именно юбилей 1925 года стал моментом интенсивной «актуализации» декабристов: выходят сборники документов, исторические исследования, публицистика, пьесы и спектакли. Особую роль сыграл театр. В пьесах 1920-х годов декабристы постепенно превращаются в прообразы революционеров Октября: акцент смещается с аристократических заговоров на решительность, радикализм, близость к «народу». Южное общество противопоставляется Северному, Пестель и Муравьёв-Апостол выглядят более «правильными», чем колеблющийся Трубецкой. Через сцену формируется не столько историческая реконструкция, сколько новая идентичность — декабристы становятся частью интернационального революционного пантеона, необходимого молодому советскому государству
После середины 1920-х годов тема декабристов надолго уходит на периферию. Юбилеи 110- и 120-летия проходят почти незамеченными, а сам декабризм оказывается «ненужным прошлым». Возвращение начинается лишь после войны — сначала осторожно, через ссылки на Ленина и единственную сталинскую реплику о декабристах как одном из этапов русских восстаний, а затем уже системно, с выходом фундаментальной монографии М.В. Нечкиной в 1955 году. Именно тогда декабристы окончательно закрепляются как «предшественники» большевиков.
150-летие восстания в 1975 году — уже совсем другая история. Это не поиск интерпретации, а масштабная государственная кампания, курируемая Министерством культуры СССР: выставки, лекции, конференции, десятки газетных публикаций, фильм «Звезда пленительного счастья». При этом юбилей разворачивается в условиях позднесоветского застоя и на фоне активности диссидентов, которые тоже активно апеллировали к декабристам — как к символу морального сопротивления власти. Возникает парадоксальная ситуация: на декабристов одновременно ссылаются и официальные идеологи, и их противники. Для одних это «первая ступень» революционного движения, для других — образец личного выбора и жертвы. Государство фактически перехватывает инициативу, превращая юбилей в управляемый ритуал памяти и нейтрализуя оппозиционные интерпретации
Советская история сделала декабристов не столько историческим фактом, сколько функцией. Через юбилеи 1925 и 1975 годов они были встроены в большой нарратив о неизбежности революции и преемственности борьбы. Не декабристы сами по себе «разбудили» XX век — их разбудила советская власть, заново переписав XIX. И именно поэтому разговор о декабристах в СССР всегда был разговором не столько о прошлом, сколько о настоящем.
🔥47👍24❤12😁1
Рубрика «Культурное воскресенье»
Сходил в Третьяковку — в новый корпус на Кадашовской набережной — на выставку «Арктика. Полюс цвета».
Экспозиция небольшая, но содержательная: она показывает, как Север изображали в разные эпохи и с разных оптик. Особое внимание уделено творчеству ненецких художников — Тыко Вылки и Константина Панкова. Их работы важны именно тем, что дают не внешний, «экспедиционный» взгляд, а внутренний, аутентичный — Север как обжитое, переживаемое пространство, а не как абстрактный край карты.
В целом проект выстраивает Арктику сразу в нескольких измерениях: как природную среду с особыми световыми и оптическими эффектами (полярный день, северное сияние), как территорию научного и промышленного освоения и как культурный символ — пространство испытания, преодоления и вдохновения. При этом заметен и осторожный акцент на экологической хрупкости региона и условности человеческого контроля над ним.
Мне, разумеется, прежде всего был интересен советский период. И здесь особенно хорошо видно смещение акцентов. Если в раннесоветских и сталинских работах доминирует мотив покорения природы — с героикой экспедиций, индустриальными пейзажами, папанинцами (куда без них в 1930-е), — то в позднесоветское время фокус постепенно сдвигается к антропологической фиксации коренных малочисленных народов Севера. У Арктики появляется человеческое лицо: не только лед и техника, но повседневность, культура, тела и взгляды людей, для которых Север — не фронтир, а дом.
Отдельно отмечу один момент, который показался мне любопытным и симптоматичным. Выставка начинается с формулы о том, что «арктический регион издавна привлекал открывателей новых земель» и что история освоения Севера насчитывает более 500 лет. В такой оптике Север невольно оказывается terra nullius до прихода людей из Руси — безмолвной белой пустыней. Очевидно, что это не так: Север был освоен задолго до этого, и у живших там культур существовали собственные художественные языки и способы репрезентации пространства. Мне кажется, говоря об Арктике и Севере в 2025 году, вполне можно (и, возможно, нужно) выходить за рамки столь прямолинейного историко-художественного нарратива.
Тем не менее выставка действительно интересная и вполне заслуживает посещения. А в качестве дополнительного чтения порекомендую книгу моего коллеги Михаила Агапова «Ревность о Севере». Она не про советскую эпоху, но отлично показывает, как в Российской империи формировались образы Севера — и помогает лучше понять, откуда растут многие позднейшие визуальные и символические клише.
Сходил в Третьяковку — в новый корпус на Кадашовской набережной — на выставку «Арктика. Полюс цвета».
Экспозиция небольшая, но содержательная: она показывает, как Север изображали в разные эпохи и с разных оптик. Особое внимание уделено творчеству ненецких художников — Тыко Вылки и Константина Панкова. Их работы важны именно тем, что дают не внешний, «экспедиционный» взгляд, а внутренний, аутентичный — Север как обжитое, переживаемое пространство, а не как абстрактный край карты.
В целом проект выстраивает Арктику сразу в нескольких измерениях: как природную среду с особыми световыми и оптическими эффектами (полярный день, северное сияние), как территорию научного и промышленного освоения и как культурный символ — пространство испытания, преодоления и вдохновения. При этом заметен и осторожный акцент на экологической хрупкости региона и условности человеческого контроля над ним.
Мне, разумеется, прежде всего был интересен советский период. И здесь особенно хорошо видно смещение акцентов. Если в раннесоветских и сталинских работах доминирует мотив покорения природы — с героикой экспедиций, индустриальными пейзажами, папанинцами (куда без них в 1930-е), — то в позднесоветское время фокус постепенно сдвигается к антропологической фиксации коренных малочисленных народов Севера. У Арктики появляется человеческое лицо: не только лед и техника, но повседневность, культура, тела и взгляды людей, для которых Север — не фронтир, а дом.
Отдельно отмечу один момент, который показался мне любопытным и симптоматичным. Выставка начинается с формулы о том, что «арктический регион издавна привлекал открывателей новых земель» и что история освоения Севера насчитывает более 500 лет. В такой оптике Север невольно оказывается terra nullius до прихода людей из Руси — безмолвной белой пустыней. Очевидно, что это не так: Север был освоен задолго до этого, и у живших там культур существовали собственные художественные языки и способы репрезентации пространства. Мне кажется, говоря об Арктике и Севере в 2025 году, вполне можно (и, возможно, нужно) выходить за рамки столь прямолинейного историко-художественного нарратива.
Тем не менее выставка действительно интересная и вполне заслуживает посещения. А в качестве дополнительного чтения порекомендую книгу моего коллеги Михаила Агапова «Ревность о Севере». Она не про советскую эпоху, но отлично показывает, как в Российской империи формировались образы Севера — и помогает лучше понять, откуда растут многие позднейшие визуальные и символические клише.
❤30👍19🔥2
Продолжим рубрику #непрошеные_советы (первый выпуск — по ссылке).
Хейден Уайт в своей «Метаистории» писал, что история — это не просто объективное изложение фактов, а особый тип повествования, выстроенный по законам литературы: трагедии, комедии, драмы или сатиры. Отталкиваясь от этой мысли, я хочу поговорить о более прикладной вещи — о том, на что структурно похожа историческая статья. На газетную заметку или на детектив?
Газета и детектив — это, по сути, две разные модели организации текста, два способа выстроить логику рассказа. Это не исчерпывающий список, а скорее два полюса, между которыми возможны десятки промежуточных вариантов. Но именно в крайностях различия видны особенно чётко.
Детектив.
Это, пожалуй, самый привычный формат для исторических текстов в российской традиции. Как и в классическом детективе, всё начинается с загадки или «преступления»: почему распался Советский Союз? почему свернули НЭП? кто и зачем принял то или иное решение? Далее следует сбор «улик» — архивных документов, свидетельств, статистики, интерпретаций. Автор шаг за шагом выстраивает причинно-следственные цепочки, а в финале указывает на виновного или, по крайней мере, формулирует однозначный ответ.
В таком подходе историк выступает в роли следователя, который обязан раскрыть дело. Признаться в конце статьи, что расследование зашло в тупик и ответа нет, в русскоязычной академической культуре почти немыслимо. Текст без финального «разоблачения» выглядит как профессиональная неудача. Поэтому детективная логика — с обязательной развязкой — до сих пор остаётся доминирующей.
Газета.
В журналистике есть классический приём «перевёрнутой пирамиды»: сначала читателю сообщают самое главное (кто, что, где, когда, почему и как), а затем — детали и контекст по убывающей значимости. Даже если текст не дочитают до конца, ключевая информация уже получена.
Точно так же может быть устроена и историческая статья. В самом начале автор формулирует главный тезис, а дальше весь текст работает на его обоснование и уточнение. Сначала — «мораль», потом — «басня». Читателю сразу понятно, зачем он читает этот текст и что именно ему предлагают осмыслить.
Надо признать, что в современных реалиях второй вариант всё чаще оказывается эффективнее. Многие коллеги честно признаются, что читают книги и статьи выборочно: введение, заключение, отдельные главы или фрагменты, которые напрямую пересекаются с их собственными интересами. В условиях информационного перепроизводства внимание становится дефицитным ресурсом даже внутри академии. Если текст не зацепил в начале — велика вероятность, что до середины он просто не дойдёт.
Отсюда и мой (и не только мой) непрошеный совет:
озвучивайте главный тезис сразу. В первом абзаце, на первой странице, без кокетства и искусственного напряжения. Если тезис зацепит — читатель пойдёт дальше. Если нет — он всё равно его увидит, возможно запомнит и, кто знает, когда-нибудь к нему вернётся. В любом случае вы не прячете смысл своей работы в финале, как убийцу в последней главе, а честно выносите его на свет.
Хейден Уайт в своей «Метаистории» писал, что история — это не просто объективное изложение фактов, а особый тип повествования, выстроенный по законам литературы: трагедии, комедии, драмы или сатиры. Отталкиваясь от этой мысли, я хочу поговорить о более прикладной вещи — о том, на что структурно похожа историческая статья. На газетную заметку или на детектив?
Газета и детектив — это, по сути, две разные модели организации текста, два способа выстроить логику рассказа. Это не исчерпывающий список, а скорее два полюса, между которыми возможны десятки промежуточных вариантов. Но именно в крайностях различия видны особенно чётко.
Детектив.
Это, пожалуй, самый привычный формат для исторических текстов в российской традиции. Как и в классическом детективе, всё начинается с загадки или «преступления»: почему распался Советский Союз? почему свернули НЭП? кто и зачем принял то или иное решение? Далее следует сбор «улик» — архивных документов, свидетельств, статистики, интерпретаций. Автор шаг за шагом выстраивает причинно-следственные цепочки, а в финале указывает на виновного или, по крайней мере, формулирует однозначный ответ.
В таком подходе историк выступает в роли следователя, который обязан раскрыть дело. Признаться в конце статьи, что расследование зашло в тупик и ответа нет, в русскоязычной академической культуре почти немыслимо. Текст без финального «разоблачения» выглядит как профессиональная неудача. Поэтому детективная логика — с обязательной развязкой — до сих пор остаётся доминирующей.
Газета.
В журналистике есть классический приём «перевёрнутой пирамиды»: сначала читателю сообщают самое главное (кто, что, где, когда, почему и как), а затем — детали и контекст по убывающей значимости. Даже если текст не дочитают до конца, ключевая информация уже получена.
Точно так же может быть устроена и историческая статья. В самом начале автор формулирует главный тезис, а дальше весь текст работает на его обоснование и уточнение. Сначала — «мораль», потом — «басня». Читателю сразу понятно, зачем он читает этот текст и что именно ему предлагают осмыслить.
Надо признать, что в современных реалиях второй вариант всё чаще оказывается эффективнее. Многие коллеги честно признаются, что читают книги и статьи выборочно: введение, заключение, отдельные главы или фрагменты, которые напрямую пересекаются с их собственными интересами. В условиях информационного перепроизводства внимание становится дефицитным ресурсом даже внутри академии. Если текст не зацепил в начале — велика вероятность, что до середины он просто не дойдёт.
Отсюда и мой (и не только мой) непрошеный совет:
озвучивайте главный тезис сразу. В первом абзаце, на первой странице, без кокетства и искусственного напряжения. Если тезис зацепит — читатель пойдёт дальше. Если нет — он всё равно его увидит, возможно запомнит и, кто знает, когда-нибудь к нему вернётся. В любом случае вы не прячете смысл своей работы в финале, как убийцу в последней главе, а честно выносите его на свет.
❤44👍32🔥3👎1
Дополню свой пост важным различием, о котором мне справедливо напомнил Игорь Владимирович Нарский.
Две базовые структуры академического текста — «детектив» (когда развязка в конце) и «перевёрнутая пирамида» (когда тезис сразу в начале) — соотносятся с двумя исторически сложившимися научными культурами.
Первая — условно континентальная, прежде всего немецкая (и шире — центральноевропейская). Это традиция, в которой ценится «путь рассуждения»: текст должен демонстрировать работу мысли, движение от постановки проблемы к постепенному развертыванию аргументов, к осторожным уточнениям и лишь затем — к итоговому выводу. Читателю предлагается не столько «результат», сколько процедура его получения. В идеале это похоже на доказательство в математике или на развёрнутый философский трактат: финал важен, но ещё важнее, чтобы читатель увидел, как именно автор к нему пришёл. Отсюда и любовь к композиции, где кульминация отложена: сначала «следствие», потом «приговор».
Российская академическая культура во многом унаследовала именно эту модель — не потому, что она «лучше», а потому, что так исторически учились. Долгое время немецкий язык был главным «входным билетом» в европейскую науку, а немецкая университетская модель — эталоном дисциплины, методичности и научной добросовестности. Вместе с языком импортировалась и форма: идея, что достойный текст — это тот, в котором автор не торопится, ведёт читателя по ступеням аргументации и только в конце предъявляет итог.
Вторая традиция — англо-американская, где сильнее институционализирована конкуренция за внимание: журналы, гранты, peer review, дисциплинарные рынки, высокая скорость оборота текстов. Там важнее сразу ответить на вопрос: что нового вы сказали и зачем это нужно. Не потому, что авторы «не любят сложность», а потому, что коммуникация устроена иначе: читатель не обязан идти за вами по длинному коридору, он в любой момент может открыть другую дверь. Отсюда и структура «сначала тезис»: статья начинает работать как заявка, как краткое предъявление вклада (contribution), а дальше — доказательная база, уточнения, оговорки, контраргументы.
Если говорить грубо, «континентальная» логика отвечает на вопрос «как я думаю», а «англо-американская» — «что я утверждаю». Первая ценит демонстрацию метода, вторая — ясность результата и места в дискуссии. И обе по-своему рациональны.
Две базовые структуры академического текста — «детектив» (когда развязка в конце) и «перевёрнутая пирамида» (когда тезис сразу в начале) — соотносятся с двумя исторически сложившимися научными культурами.
Первая — условно континентальная, прежде всего немецкая (и шире — центральноевропейская). Это традиция, в которой ценится «путь рассуждения»: текст должен демонстрировать работу мысли, движение от постановки проблемы к постепенному развертыванию аргументов, к осторожным уточнениям и лишь затем — к итоговому выводу. Читателю предлагается не столько «результат», сколько процедура его получения. В идеале это похоже на доказательство в математике или на развёрнутый философский трактат: финал важен, но ещё важнее, чтобы читатель увидел, как именно автор к нему пришёл. Отсюда и любовь к композиции, где кульминация отложена: сначала «следствие», потом «приговор».
Российская академическая культура во многом унаследовала именно эту модель — не потому, что она «лучше», а потому, что так исторически учились. Долгое время немецкий язык был главным «входным билетом» в европейскую науку, а немецкая университетская модель — эталоном дисциплины, методичности и научной добросовестности. Вместе с языком импортировалась и форма: идея, что достойный текст — это тот, в котором автор не торопится, ведёт читателя по ступеням аргументации и только в конце предъявляет итог.
Вторая традиция — англо-американская, где сильнее институционализирована конкуренция за внимание: журналы, гранты, peer review, дисциплинарные рынки, высокая скорость оборота текстов. Там важнее сразу ответить на вопрос: что нового вы сказали и зачем это нужно. Не потому, что авторы «не любят сложность», а потому, что коммуникация устроена иначе: читатель не обязан идти за вами по длинному коридору, он в любой момент может открыть другую дверь. Отсюда и структура «сначала тезис»: статья начинает работать как заявка, как краткое предъявление вклада (contribution), а дальше — доказательная база, уточнения, оговорки, контраргументы.
Если говорить грубо, «континентальная» логика отвечает на вопрос «как я думаю», а «англо-американская» — «что я утверждаю». Первая ценит демонстрацию метода, вторая — ясность результата и места в дискуссии. И обе по-своему рациональны.
🔥47👍39❤15
Сделано в СССР: материализация нового мира / Под ред. А. Фокина. — М.: Новое литературное обозрение, 2026.
Два года мы с коллегами работали над книгой — и вот хорошая новость: издательство «Новое литературное обозрение» открыло официальный предзаказ на нашу коллективную монографию. (сейчас еще и хорошая скидка)
О чём книга? Мы делаем ещё один шаг в разговоре о «материальном повороте» применительно к советской истории: показываем, как вещи, инфраструктуры, предметные среды и практики обращения с ними становились не приложением к «большой политике» и не фоном к идеологии, а полноценными участниками производства нового мира. Не только слова создавали Советский Союз — его создавали и вполне осязаемые режимы материальности: от форм, фактур и стандартов до распределения, ремонта и повседневной изобретательности.
Важно: эта книга — не «итог» и не «точка». Скорее, попытка расширить поле зрения и подтолкнуть дискуссию о советской материальности: что мы вообще считаем «вещью», где проходит граница между предметом и институтом, как материальное дисциплинирует, обещает, сопротивляется и переживает эпохи.
Отдельно отмечу обложку — она мне кажется очень удачной. Мы сознательно опёрлись на советский минимализм 1960-х и выбрали фигуру «Девушка с книгой» (автор: А. А. Киселёв, Ленинградский завод фарфоровых изделий, ЛЗФИ; собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.). В ней хорошо считывается то, что нам было важно: советская «новизна» как проект, который воплощали не только в лозунгах, но и в предметных формах.
Если хотите поддержать выход книги и помочь ей добраться до большего числа читателей, репостните этот анонс в свой канал — а я в ответ расскажу своим читателям о вашем канале
Два года мы с коллегами работали над книгой — и вот хорошая новость: издательство «Новое литературное обозрение» открыло официальный предзаказ на нашу коллективную монографию. (сейчас еще и хорошая скидка)
О чём книга? Мы делаем ещё один шаг в разговоре о «материальном повороте» применительно к советской истории: показываем, как вещи, инфраструктуры, предметные среды и практики обращения с ними становились не приложением к «большой политике» и не фоном к идеологии, а полноценными участниками производства нового мира. Не только слова создавали Советский Союз — его создавали и вполне осязаемые режимы материальности: от форм, фактур и стандартов до распределения, ремонта и повседневной изобретательности.
Важно: эта книга — не «итог» и не «точка». Скорее, попытка расширить поле зрения и подтолкнуть дискуссию о советской материальности: что мы вообще считаем «вещью», где проходит граница между предметом и институтом, как материальное дисциплинирует, обещает, сопротивляется и переживает эпохи.
Отдельно отмечу обложку — она мне кажется очень удачной. Мы сознательно опёрлись на советский минимализм 1960-х и выбрали фигуру «Девушка с книгой» (автор: А. А. Киселёв, Ленинградский завод фарфоровых изделий, ЛЗФИ; собрание Музея повседневной культуры Ленинграда 1945–1965 гг.). В ней хорошо считывается то, что нам было важно: советская «новизна» как проект, который воплощали не только в лозунгах, но и в предметных формах.
Если хотите поддержать выход книги и помочь ей добраться до большего числа читателей, репостните этот анонс в свой канал — а я в ответ расскажу своим читателям о вашем канале
🔥102❤61👍29👎3🤬1
Многие, кто следит за музыкальной индустрией, наверняка видели новость: культовая советская студия «Мелодия» возвращается к выпуску виниловых пластинок — теперь производство запускают на заводе в Новосибирске. В целом это хорошо ложится в глобальный тренд: уже лет десять продолжается виниловый ренессанс. В эпоху стриминга люди снова покупают проигрыватели и пластинки — иногда даже без проигрывателей. По мировой статистике, около 10% покупателей винила держат пластинки просто как элемент интерьера или коллекционный объект.
У «Мелодии» колоссальный каталог, который в последние годы активно оцифровывается и выходит в виде цифровых релизов. Теперь же редкие и знаковые записи можно будет снова приобрести в аналоговом формате.
Отдельная интрига — качество производства: в советское время пластинки «Мелодии» нередко критиковали за не самые высокие аудиостандарты, так что хочется верить, что новый виток будет технологически аккуратнее.
Но особенно любопытно посмотреть на первые четыре релиза, с которых начинается возвращение винила. С одной стороны — безусловная классика и культ:
Давид Тухманов — «По волне моей памяти» (Deluxe Version)
Disco Alliance
Дос-Мукасан
А с другой — внезапный четвертый пункт, который выбивается из музыкального канона и одновременно идеально в него вписывается по духу советской эпохи:
«Аутогенная тренировка для лиц, злоупотребляющих алкоголем. Сеанс эмоционально-стрессовой психотерапии для желающих бросить курить».
Вот это, конечно, настоящий подарок всем любителям советской культуры: когда рядом с арт-роком, эстрадным авангардом и этно-попом на полке винила спокойно стоит пластинка с психотерапевтическим сеансом. Советский винил во всей его полноте — музыка, идеология заботы о человеке и немного позднесоветской экзотики в одном формате.
У «Мелодии» колоссальный каталог, который в последние годы активно оцифровывается и выходит в виде цифровых релизов. Теперь же редкие и знаковые записи можно будет снова приобрести в аналоговом формате.
Отдельная интрига — качество производства: в советское время пластинки «Мелодии» нередко критиковали за не самые высокие аудиостандарты, так что хочется верить, что новый виток будет технологически аккуратнее.
Но особенно любопытно посмотреть на первые четыре релиза, с которых начинается возвращение винила. С одной стороны — безусловная классика и культ:
Давид Тухманов — «По волне моей памяти» (Deluxe Version)
Disco Alliance
Дос-Мукасан
А с другой — внезапный четвертый пункт, который выбивается из музыкального канона и одновременно идеально в него вписывается по духу советской эпохи:
«Аутогенная тренировка для лиц, злоупотребляющих алкоголем. Сеанс эмоционально-стрессовой психотерапии для желающих бросить курить».
Вот это, конечно, настоящий подарок всем любителям советской культуры: когда рядом с арт-роком, эстрадным авангардом и этно-попом на полке винила спокойно стоит пластинка с психотерапевтическим сеансом. Советский винил во всей его полноте — музыка, идеология заботы о человеке и немного позднесоветской экзотики в одном формате.
🔥35😁25❤10👍4👎2