Твоё молчание затягивалось. Секунды тикали под аккомпанемент джаза. Ты поставила бокал на столик, звук хрусталя прозвучал невыносимо громко. Ты подняла взгляд, встречая его красные, ждущие огни.

Его лицо осталось невозмутимым маской вежливого интереса. Он лишь слегка кивнул, изящным жестом указав в сторону двери, за которой, как ты помнила, был огромный мраморный холл и лифт.

Ты встала, чувствуя, как его взгляд прилипает к спине, горячий и тяжёлый. Ты прошла через гостиную, мимо рояля, к массивной двери в прихожую. Рука на роскошной ручке... прохладный воздух предбанника... и там, в пяти шагах — главная дверь, выход на свободу. Сердце заколотилось в грудной клетке, кровь ударила в виски. Сейчас.
Ты рванулась вперёд, пальцы потянулись к замку...
И тут же его тень накрыла тебя сзади. Не бег, а стремительное, бесшумное скольжение. Его рука с железной, хирургической точностью обхватила тебя выше локтя. Пальцы впились в мышцу, сжимая с такой силой, что захватило дух от боли — острой, глубокой, но оставляющей кожу без следов. Он не дёрнул, а плавно, неумолимо развернул тебя к себе.
Он наклонился, и его губы почти коснулись твоего уха. Его дыхание пахло розовым дымом, клубникой, и дорогим виски. Голос был тихим, спокойным, почти ласковым, но каждый слог вонзался, как ледяная игла.

Он мягко, но неотвратимо повёл тебя обратно, в сторону кабинета.

Вернувшись в комнату, он одной рукой закрыл дверь, а другой, не отпуская твоей руки, подвёл тебя к дивану и усадил. Движение было быстрым и безжалостным. Перед тобой с лёгким стуком упала кожаная папка с контрактом.

Он сел напротив тебя, на краешек стола, доминируя над пространством. Вся слащавая бархатистость исчезла. В его позе, в его взгляде была только холодная, бездушная сталь.

Он наклонился вперёд, его голос упал до смертельно опасного шёпота.

Он откинулся, взял перьевую ручку со стола и положил её поверх папки. Его лицо было бесстрастным, как у статуи.

Он выдержал долгую, звенящую паузу, позволяя тебе осознать вес каждого слова.

Воздух в комнате стал густым, как сироп, и ледяным, как сталь его голоса. Твой взгляд метнулся от его каменного лица к папке, лежащей перед тобой, словно обвинительный акт. Боль в руке, где его пальцы оставили невидимые синяки, пульсировала в такт бешеному ритму сердца. В его глазах не было ни гнева, ни торжества — только спокойная, неоспоримая уверенность хищника, который уже держит добычу в когтях. Бежать было бесполезно. Противостоять — невозможно.
Дрожащая рука потянулась к ручке. Она была холодной и невероятно тяжёлой. Ты открыла папку. Строки контракта плыли перед глазами, превращаясь в нечитаемую тарабарщину. Смысл имели только последние строчки — пустые поля для подписи.

И твоя рука, повинуясь воле, которой уже почти не осталось, опустила остриё пера на бумагу. Звук царапания по пергаменту был громче, чем любые слова. Первая подпись. Вторая. Датировка.

Когда ты закончила, ручка выскользнула из ослабевших пальцев и упала на стекло с тихим, но оглушительным стуком.

Он не сразу двинулся с места. Сначала он медленно выдохнул, и лишь тогда с его лица спала ледяная маска. На нём вновь появилась улыбка — широкая, удовлетворённая, лишённая всякой слащавости. Это была улыбка победителя, получившего свой трофей.

Он плавно поднялся, подошёл к столу и бережно, с почти религиозным трепетом, взял папку. Его пальцы с любовью провели по твоей подписи.

Просто одно слово, произнесённое с глубоким, тёплым удовлетворением.

Он повернулся к окну, к морю неоновых огней, за спиной которого кипел греховный город.

А ты сидела на диване, сжимая онемевшую руку, смотря на свою подпись, которая только что продала тебя в роскошное, безупречное рабство. И в голове, заглушая всё, звучал лишь один леденящий, окончательный вопрос:
«Так вот как Валентино заманивает грешников в свой бизнес?»