Всем привет.

Ну что ж, пора как-то возвращаться в привычный режим ведения канала и жизни в целом. Последнее, пожалуй, сложнее всего: с годами я окончательно стал совой и наиболее продуктивен по вечерам и ночам, но уж точно не утром. Сегодня курьер в домофон бодро сказал «добрый день», а на часах было десять — я же в этот момент пытался хоть как-то открыть глаза и дверь. В общем, в ближайшие дни будет тяжко 😴

Начну, пожалуй, с отчёта о прошедшем розыгрыше призов:

7 из 8 призов были отправлены ещё до Нового года, и шесть из них даже успели дойти до праздников.

Последний приз меня попросили отправить уже после каникул.

В новом году розыгрыши, конечно, тоже будут, и первый (только по секрету), небольшой, почти наверняка запланирован на февраль. Следите за новостями 👀

А теперь — о том, чем я занимался на праздниках.

1. Так вышло, что 31 декабря подруга «подарила» мне рукопись своего третьего фэнтези-романа (цикл из четырёх), который я уже упоминал. И я в очередной раз стал первым после неё, разумеется, кто прочёл эту чудесную вещь.

Я был в восторге от сюжета. Удивительно наблюдать, как человек, который никогда прежде не писал, создаёт невероятно увлекательную историю, от которой невозможно оторваться. Все три книги идут по нарастающей, и последняя пока лучшая из них. Осталось только не запороть концовку.

Потом я примерно неделю буквально от заката до рассвета занимался вычиткой и редактурой этой книги, так что для меня праздники пролетели по щелчку пальцев. А ещё — уже не в первый раз — писал для неё стихи.
Работы впереди много, но я очень счастлив быть сопричастным делу моей подруги, у которой сегодня, к слову, день рождения.

Поэтому —

Оля, поздравляю тебя с этим праздником. Спасибо за то, что ты есть в моей жизни, причём с самого детства. Продолжай творить, а я помогу, чем смогу. Делать мир вокруг себя хотя бы чуточку добрее — задача колоссальной сложности, и я уверен, что ты и твоя книга занимаетесь именно этим 💛

Кстати, на ЛитРес уже появилась вторая часть произведения — ссылку оставлю в комментариях.

2. Разумеется, я вернулся к первому тому писем Вирджинии и потихоньку продолжил работу над ним:

а) написал вступление аж на 8 страниц (очень надеюсь, что никто его не станет читать);

б) ещё одна страница вступления/пояснений — в планах: нужно объяснить некоторые редакторские решения, принятые при составлении всей серии;

в) выяснилось, что перед Новым годом я не доработал и не перевёл два приложения с дополнительными письмами, не вошедшими в основной корпус. Пришлось посидеть и над ними. Там меня, кстати, ждали стихи Клайва Белла, мужа Ванессы, — переводить их было почти сущим адом, но результатом я доволен;

г) ну и, разумеется, я приступил к вычитке всей книги, а параллельно (решил попробовать такой формат) работаю и над алфавитным указателем имён.

Есть ещё ряд непростых решений, связанных с письмами, которые мне предстоит принять перед публикацией. Но так или иначе, книга в этом году точно будет, а вот сроки я пока рассчитать не могу. Думаю, что разумнее всего больше не распыляться и по возможности сосредоточиться только на письмах.

Наверняка цены на печать в этом году вырастут, и мне даже страшно представить, во сколько всё это выльется. Напомню, что Письма ВВ будут выпущены в увеличенном формате — Digest (примерно на 30% больше A5), а первый том, к слову, уже перевалил за привычные мне 500 страниц. Ненамного, но всё же.

На фотографии, кстати, небольшой спойлер-трейлер — полный (необрезанный) скриншот моего рабочего файла. И да, я решил, что в этих книгах будут фотографии, хотя раньше их избегал. В частности, в начале каждого тома будет большой портрет Вирджинии в хорошем качестве — и каждый из того периода, который охватывает книга. Так Вирджиния будет меняться, взрослеть и стареть вместе со своими письмами.

В общем, болтать я могу ещё долго, но надеюсь, что у вас тоже были продуктивные праздники. А пока давайте насладимся последним днём перед каторгой 😌

15 января, среда. 1941.

<…>

В понедельник мы были в Лондоне. Я пошла на Лондонский мост. Посмотрела на реку; очень туманно; тут и там клубы дыма, возможно, от горящих домов. В субботу был еще один пожар. Потом увидела выщербленную стену; один угол здания поврежден, а другой разрушен; банк; монумент; попыталась сесть в автобус, но у очередной преграды сошла, а водитель второго автобуса посоветовал мне идти пешком. На дорогах затор из-за разрушений. В общем, добралась на метро в Темпл и бродила там по заброшенным руинам моих старых площадей, разбитых и разрушенных; старые красные кирпичи превратились в белый порошок; немного напоминает строительную площадку. Серая грязь и разбитые окна; экскурсанты; вся эта цельность разрушена и уничтожена. Зашла в «Buszards» и чуть ли не впервые решила наесться досыта. Индейка и блинчики. Очень вкусно и сочно. Потратила 4 шиллинга. Потом дошла до Лондонской библиотеки, где взяла тома английской литературы и послушала историю мистера Кокса о том, как он сидел у кухонного камина в Кингстоне.

Январь 1941 года, «Блиц» в самом разгаре, родной Лондон Вирджинии лежит в руинах. Писательница бродит среди дымящихся развалин и с горечью записывает в дневнике:

«вся эта цельность разрушена и уничтожена».

Чтобы найти хоть какое-то утешение, Вулф заходит в кафе и впервые за долгое время решает наесться досыта. Затем она направляется в Лондонскую библиотеку за новыми книгами.

И там её встречает всё тот же мистер Кокс…

Фредерик Джеймс Кокс (1865–1952) — не просто сотрудник Лондонской библиотеки, а её живое воплощение (у них на сайте даже есть отдельная статья о нём). Он начал работать в библиотеке шестнадцатилетним подростком и провёл там почти всю жизнь, около семидесяти лет работы, до самой смерти. Кокс не был ни учёным, ни писателем: он стоял на входе, открывал дверь, дежурил на лестнице, подсказывал, где найти нужную книгу. Но в глазах постоянных читателей он был гораздо большим — символом порядка, неизменности, почти стражем знаний.

По воспоминаниям современников, Кокс знал имена тысяч членов библиотеки, помнил их вкусы, привычки и т.д.

И вот Вулф приходит в разрушенный, опустевший город, где «вся эта цельность разрушена и уничтожена», идёт в библиотеку и встречает его — всё того же мистера Кокса, стоящего на своём посту. Он рассказывает ей, как сидел у камина — простая история, почти ни о чём. Но есть в этом какое-то утешение. Мистер Кокс не паникует, не жалуется, не философствует. Он просто стоит на своём месте и говорит — как всегда.

Вся эта запись читается как тихое прощание Вулф с родным городом. Даже обед звучит почти как прощальный жест (через два месяца она покончит с собой).

И всё же она, как обычно, идёт в библиотеку, где её встречает Кокс — незыблемый смотритель, знак того, что что-то ещё держится, стоит, живёт, даже если всё остальное рушится.

https://www.londonlibrary.co.uk/frederic-james-cox

18 января, среда. 1939.

Несомненно, очень ободряет то, что мой рассказ [«Лапин и Лапина»] опубликован в «Harper’s». Узнала сегодня утром. Мол, прекрасная история, и они счастливы ее заполучить. Заработала $600. <…>. Однако хочу заметить, что похвала, вопреки моей теории, согласно которой человек должен уметь обходиться и без нее, согревает и оживляет. Отрицать не буду. Сегодня утром я, возможно, отчасти по этой причине, была в полном восторге от «Пойнц-холла». Мне кажется, я нашла более точный метод обобщения отношений, а еще стихи (с размером и рифмой) перетекают в лирическую прозу, с которой, как правильно заметил Роджер, я перебарщиваю. Это, кстати, была лучшая критика, которую я получала за много лет, – что я поэтизирую сцены без людей и подчеркиваю свою индивидуальность <…>

Запись начинается с хорошей новости: рассказ Вирджинии под названием «Lapin and Lapinova» приняли в журнал «Harper’s», и не просто приняли, а ещё и хорошо заплатили: целых $600 (и это, можно сказать, накануне войны).

Рассказ небольшой, очень лаконичный — в Полном собрании малой прозы я перевёл его как «Кролль и Зая». Возможно, это самая вольная вещь, которую я вообще позволил себе за всё время работы: с подачи моего бессменного редактора имя главной героини я решил не транслитерировать, а перевести так, как она сама называет себя в «сказке».

В оригинале у Вулф Lapinova — по-французски, «крольчиха» или «зайчиха». Но на мой слух это звучит слишком тяжеловесно и отдалённо от сказочного кода, в который играет пара. Поэтому получились Кролль и Зая — так, как это могло бы быть в русском языке, если бы мужчина и женщина придумали себе такие тайные ласковые имена. Оригинальный перевод «Лапин и Лапина» дословный и неплохой, но создается ощущение, что речь вообще пойдет о русской паре.

Кстати, у меня в свое время в Институте Психоанализа была чудесная преподавательница Юлия Лапина, которая, возможно, кому-то знакома как психолог или автор книги «Тело, еда, секс и тревога».

Суть рассказа проста. Молодая пара: он сдержанный, деловой, она мечтательная, хрупкая — выдумывает себе сказочный мир, где мужчина становится Кроллём, а она — его Зая. Это даёт им ощущение защищённости и уединения (своего рода аллюзия на брак Леонарда и Вирджинию). Но спустя какое-то время всё рушится: мужчина отказывается продолжать игру. Он, по сути, вырывает у неё то хрупкое пространство, в котором она могла существовать. И для героини это действительно конец.

Этот текст про то, как женщина теряет пространство собственной фантазии, а вместе с ним и право на близость. Он очень «вулфовский» по форме (почти набросок, лёгкий, невесомый), но очень болезненный в своей сути. И тем интереснее, что именно он принёс Вирджинии крупный гонорар, похвалу, очередную публикацию и, как видно из дневника, небольшое внутреннее облегчение.

Дальше Вирджиния говорит:

«похвала, вопреки моей теории, согласно которой человек должен уметь обходиться и без неё, согревает и оживляет. Отрицать не буду».

Эта фраза кажется мне особенно точной: Вулф — человек, который презирал дешевую похвалу, но болезненно зависел от настоящей оценки. Именно поэтому дальше она вдруг с неожиданной радостью говорит о романе «Пойнц-холл» («Между актов»). Ей кажется, что она нашла более точный способ передать отношения между людьми, а поэтичная проза — типичный вулфовский прием — становится уже средством, а не самоцелью. Она даже благодарит Роджера Фрая (давно умершего) за редкое и честное замечание, что она поэтизирует сцены без людей.

Пожалуй, это один из тех редких дней, когда у неё всё хорошо. Публикация, похвала, удовлетворение от текущей книги. И даже внезапная уверенность в своем методе — почти счастье, если не знать, что будет дальше.

Сегодня — внеочередной пост, который мне внезапно захотелось написать. Он будет посвящён потомкам семьи Стивен, а именно — внукам Ванессы Белл, сестры Вирджинии Вулф.

Если помните (или если у вас есть книга «Моменты бытия» в моём переводе), я как-то рисовал генеалогическое древо Вирджинии. И на нём есть отдельная ветвь под названием «Беллы».

Кратко напомню.
У Ванессы было трое детей:

• Джулиан (погибший на Испанской гражданской войне),
• Квентин (известный своей двухтомной биографией Вирджинии Вулф),
• Анжелика (отцом которой оказался Дункан Грант, а не Клайв Белл — и образ этой девочки вы можете помнить по фильму «Часы»).

Сегодня я хочу сосредоточиться на потомках Квентина Белла.

Квентин был женат на Энн Оливье (урождённой Попхэм) — и это важная фигура сама по себе: именно она была редактором классического пятитомного издания дневников Вирджинии Вулф (того самого основного корпуса, за исключением нулевого тома ранних дневников).

У Квентина и Энн было трое детей — и, как водится в этой семье, им дали вовсе не случайные имена:

1. Джулиан Белл (1952) — разумеется, в честь погибшего дяди.
Джулиан — художник, живущий и работающий в Великобритании, регулярно выставляется в Лондоне. Любопытная деталь: именно он иллюстрировал рассказ Вирджинии «Вдова и попугай». Я, кажется, уже рассказывал, что у меня есть экземпляр этой книги от Hogarth Press — так что круг в каком-то смысле замыкается.
Его сайт:
https://julianbell.co.uk

2. Вирджиния Николсон (1955) — надо ли объяснять, в честь кого?
Она писательница и историк культуры, а также президент Charleston Trust — фонда, который управляет Чарльстоном, домом Ванессы Белл. Я был там прошлой осенью и, конечно, купил себе её книгу, посвящённую дому и саду Чарльстона — очень тёплую и личную, написанную с редким чувством меры между исследованием и памятью.
Её сайт:
https://www.virginianicholson.co.uk

3. Крессида Белл (1959) — скорее дизайнер, чем художница.
Она создаёт и декорирует предметы интерьера, которые продаются, в том числе, в магазинчике Чарльстона, а также на её собственном сайте. Мне они кажутся совершенно чудесными — особенно лампы. В целом её декор удивительно точно перекликается со стилем Ванессы: цвет, орнамент, ощущение «ручной» вещи.
Кроме того, Крессида декорирует торты на заказ и иногда проводит мастер-классы. После вчерашнего интернет-погружения мне отчаянно захотелось купить у неё лампу — или вообще что-нибудь.
Её сайт:
https://cressidabell.com


Все трое — внуки Ванессы Белл, внучатые племянники и племянницы Вирджинии — живы, активны и по-своему продолжают линию семьи, в которой искусство, память и быт никогда не существовали порознь.

В качестве постскриптума добавлю, что я собираюсь подаваться на более длительную английскую визу и очень хочу поехать снова этим летом.

21 января, понедельник. 1918.

<…>
Литтон пришел к чаю, остался на ужин, и около 10 часов вечера у нас обоих было чувство пересохших губ и иссякшей бодрости, как это обычно бывает после многочасовых разговоров. Но с Литтоном крайне легко и приятно. Среди прочего, он дал нам удивительный отчет о Британском сексуальном обществе, которое собирается в Хампстеде. Звучит, будто речь идет о людях третьего пола, и аудитория, похоже, выглядела именно так. Тем не менее они были удивительно откровенны: 50 человек обоего пола и разных возрастов без стыда обсуждали такие темы, как деформация пениса декана Свифта; пользуются ли кошки туалетом; онанизм; инцест. Инцест между родителем и ребенком, не осознаваемый обоими, был их главной темой, навеянной Фрейдом. Я подумываю вступить в этот клуб. Прискорбно, что цивилизация в первую очередь обсуждает карликов, калек и асексуальных людей. И только в Хампстеде им помогают. Литтон периодически выкрикивал слово «пенис» – его вклад в открытость дискуссии. Мы также обсудили будущее мира, наше сильное желание того, чтобы профессии больше не существовали, Китса, старость, гипнотизм «Блумсбери» – множество тем.
<…>

Запись производит почти комический эффект, если забыть о дате: январь 1918 года, война, карточки, тревога, — и при этом за чайным столом обсуждают Фрейда, инцест, онанизм и «деформацию пениса декана Свифта». Но именно в этом и суть. Вулф фиксирует не скандальность тем, а сам факт их произнесённости вслух.

Речь идёт о Британском обществе по изучению сексуальной психологии — одном из первых пространств в Англии, где о сексуальности пытались говорить не как о грехе или патологии, а как о человеческом опыте. Для своего времени это было радикально: обсуждались гомосексуальность, бессознательные импульсы, табуированные формы желания — под сильным влиянием Фрейда, Карпентера, Эллиса. И Вулф это одновременно привлекает и настораживает.

Очень показателен её комментарий:

«прискорбно, что цивилизация в первую очередь обсуждает карликов, калек и асексуальных людей».

И это не насмешка, а точное замечание. Ранняя психология действительно часто начинала с «исключений», с крайних случаев, с патологий. Вулф это чувствует и иронизирует: будто бы о нормальной, живой человеческой сексуальности говорить по-прежнему труднее всего.

Литтон здесь в своей стихии: выкрикивает «пенис» как жест освобождения, ломает табу шумом и смехом. А Вулф, как обычно, стоит чуть в стороне: ей интересно, она даже подумывает вступить в общество, но сохраняет дистанцию. Она наблюдает, фиксирует, думает о том, что и как цивилизация позволяет себе проговаривать — и что по-прежнему остаётся вытесненным.

В итоге запись не столько о сексе, сколько о границах допустимого, о языке, о свободе говорить. И о том, как в тесной гостиной Блумсбери были возможны подобные дискуссии.

Странный ночной пост.

Я часто говорю, что, когда я проживаю те или иные, приятные или неприятные (особенно приятные), моменты своей жизни, мне и в голову не приходит доставать телефон и пытаться их запечатлеть: для меня это все рушит.

Я люблю именно проживать те или иные состояния.

К чему это? К тому, что после сегодняшнего вечера у меня сохранилась только одна фотография, зато какая!

Я очень люблю Джеймса Барри и его "Питера Пэна", и осенью в Гайд-парке я не упустил возможности найти статую, посвященную героям этого произведения. А тут обнаружилось очень необычное советское издание.

А теперь, собственно, вопрос: как думаете, где я был сегодня вечером? Увы, не в Нетландии, но завтра расскажу.

Что ж, вчера я впервые в жизни побывал в Библиотека иностранной литературы на Таганке.

Очень приятное здание с чудесным внутренним двориком, статуями и бюстами писателей, большинство из которых я, признаюсь, даже не знаю.

Именно сюда теперь переехал офис А. Я. Ливергант и журнала Иностранная литература, и, честно говоря, кажется, что это для них идеальное место.

Я, кстати, не подозревал, что это настолько большая библиотека, с весьма внушительным онлайн-каталогом. В какой-то момент даже мелькнула мысль: а не этому ли учреждению стоит завещать свою коллекцию книг Вулф, чтобы она со временем не разошлась неизвестно куда. Судя по каталогу, у них есть и некоторые первые издания Вирджинии — правда, не так уж много.

Новый офис у Ливерганта теперь роскошный и просторный, несмотря на плотные ряды номеров журнала и горы книг. Даже жаль, что я ничего не сфотографировал.

Мы обсудили финальные штрихи спецномера, посвящённого Вулф, который в этом году точно выйдет — пока лишь не определён месяц. Изначально планировался апрель, теперь предварительно речь идёт о июне.

Посидели очень приятно: попили чаю, немного перемыли кости некоторым людям (фамилии, разумеется, опущу). При этом Ливергант, как водится, всё же пытался уговорить меня сделать для номера что-нибудь ещё. Я пока держу оборону, хотя, конечно, нельзя исключать, что рано или поздно возникнет действительно интересная идея (к счастью для меня, пока таких нет).

Под конец мы вместе прогулялись до метро Китай-город, ещё поговорили. Было душевно.

24 января, суббота. 1920.

<…>
Но боже мой, как все эти разговоры о романах набили оскомину и стали горчить во время визита к миссис Клиффорд! С тех пор как мы встречались 20 лет назад, она, похоже, обзавелась вставными зубами и, несомненно, подкрасила свои локоны, но в остальном осталась прежней: большие глаза цвета трески и фигура из 1890-х; черный бархат; болезненность, напористость, живость, вульгарность, напряженность до кончиков пальцев. И все это вкупе с такими вот фразами: «Дорогой… Мой дорогой мальчик… Знаете ли вы, Леонард, что я была замужем всего три года, а потом мой муж умер и оставил меня с двумя детьми без гроша… Пришлось работать… О да, я работала и часто распродавала мебель, но никогда не брала в долг». Хотя пафос не в ее стиле. Она говорит так, чтобы заполнить пространство, но если бы я могла воспроизвести ее речи о деньгах, гонорарах, изданиях и рецензиях, то точно считала бы себя настоящей романисткой, а получившийся образ служил бы мне потом предупреждением. Думаю, она скорее продукт 1890-х, чем нашей эпохи. Опять же, добившись успеха много лет назад, она с тех пор пытается изо всех сил его повторить, но в процессе этого стала черствой. Ее надутые губки жаждут кусочек масла, но радуются и маргарину. На одном из маленьких столиков, которыми заставлены ее унылые комнаты (деревянный черный кот на часах и маленькие резные зверушки под ним), она хранит свои личные и ужасно прогорклые запасы: рецензию на себя в «Bookman», свой портрет и подборку цитат о «Мисс Фингал». Уверяю вас, мне трудно такое описывать. Более того, меня не покидало ощущение, что в этих кругах принято оказывать друг другу услуги, и, когда она предложила помочь мне сколотить состояние в Америке, я испугалась, что придется писать для нее рецензию в «Times». Полагаю, она смелая женщина, обладающая жизненной силой и мужеством, но, боже мой, этот вид грязных перьев и старой промокательной бумаги, не очень чистых пальцев и ногтей, эти разговоры о деньгах, рецензиях, гранках, помощниках и суровых критиках невыносимы. Атмосфера прогорклой капусты и старой одежды, кипящей в грязной воде! Мы ушли с двумя дешевыми безвкусными книжонками. «Вы собираетесь взять мои паршивые работы?.. По правде говоря, я вся в долгах…» Да, но не для этого ли нас и позвали на чай? Не совсем, я полагаю, но отчасти, подсознательно.
<…>

Эта запись — одна из самых едких и одновременно самых честных у Вулф. Речь идёт о визите к Люси Клиффорд — писательнице старшего поколения, когда-то довольно известной и успешной, а к 1920 году уже явно «отжившей» своё.

Люси Клиффорд (1846–1929) была женой знаменитого математика Уильяма Кингдона Клиффорда. После его ранней смерти она осталась одна с двумя маленькими дочерьми и действительно много лет зарабатывала письмом: пьесами, рассказами, романами. Это была не поза и не кокетство – ей пришлось выживать, и она выживала.

Именно это, кажется, и раздражает Вулф сильнее всего. Перед ней не просто неприятная женщина, а образ писателя, застрявшего в прошлом: разговоры о деньгах, рецензиях, гонорарах, старые вырезки, портреты, цитаты о себе. Всё крутится вокруг былого успеха, который больше не возвращается. Вулф чувствует в этом не столько вульгарность, сколько отчаянную попытку удержаться, и именно это её, наверное, пугает.

Очень показателен страх: «я испугалась, что придется писать для неё рецензию в Times». Не потому, что она не хочет помогать, а потому что видит, как в этих кругах помощь легко превращается в обмен услугами, в вязкую зависимость, в то самое литературное болото, которого она боится больше всего.

При этом Вулф не отказывает Клиффорд в достоинстве, а называет её смелой, жизнеспособной, мужественной, но тут же почти физическое отвращение к прогорклой атмосфере, к грязным перьям, старой бумаге, разговорам о долгах. Это не снобизм ради снобизма. Это страх увидеть в таком же положении саму себя, если однажды литература и для нее превратится лишь в борьбу за внимание и выживание.

В этом смысле запись не столько о Люси Клиффорд, сколько о том, каким писателем Вирджиния быть не хочет.

Сегодня — 144 года со дня рождения Вирджинии Вулф!

Для меня это, наверное, не просто дата, а напоминание о человеке, который научил слышать и слушать внутренний голос, не бояться хрупкости и пытаться смотреть жизни в глаза — думать о ней честно, не упрощая.

Вулф изменила не только литературу. Она изменила сам способ смотреть на себя, на память, на время, на боль и радость — как на нечто подвижное, текучее, живое.

Мне удивительно и одновременно странно, порой даже жутковато думать о том, как сильно она повлияла и продолжает влиять на меня, на мою жизнь.

Вернее, странно пытаться представить, какой моя жизнь была бы без неё — как много всего из неё исчезло бы…

С днём рождения, ВВ.

Вчера исполнилось 144 года со дня рождения Вирджинии Вулф — по этому поводу приоткрываем завесу тайны над двумя новинками ближайших месяцев!

Уже этой весной мы выпустим две книги писательницы, известной своим завораживающим письмом: откровенный автобиографический сборник «Мемуарный клуб», созданный по мотивам встреч дружеского кружка «Старый Блумсбери», и два эссе о болезни, предлагающие принципиально противоположные способы ее восприятия. Одно из них принадлежит материи Вирджинии Вулф Джулии Стивен — и читается как удивительный документ о неизвестных сторонах жизни женщин в викторианской Англии.

А пока мы находимся в ожидании этих новинок, напоминаем про уже вышедший сборник Вулф — книгу «Мысли о мире во время воздушного налета». В каждом эссе, вошедшем в издание, она проявляет себя чутким регистратором современности, создавая тексты-мгновения, трудно уловимые наброски, картины и интуиции нового века. Must read!

Сегодня вместо обычной записи еще одно письмо из грядущего первого тома, как всегда, с моими комментариями внутри.

Как же мне не терпится выпустить эту книгу.

#Письма

Всем привет.

Сегодня — внеочередная запись, потому что я просто не могу не поделиться книгой, которую получил буквально вчера.

Это дебютный роман (1918) Ребекки Уэст "The Return of the Soldier" — а в русском переводе Дины Батий (@phd_dina), прекрасной переводчицы и большой поклонницы Вирджинии Вулф, он вышел под названием «Крис идёт домой» (подписывайтесь на её канал — это не реклама, а искренняя рекомендация).

Пройти мимо этого романа мне было решительно невозможно. Ребекка Уэст (1892–1983) — английская писательница, которая, во-первых, состояла в романе с самим Гербертом Уэллсом, а во-вторых, довольно часто появляется на страницах дневников Вирджинии Вулф. Они не были близкими подругами, но знали друг друга достаточно хорошо; издательство "Hogarth Press" выпустило несколько поздних книг Уэст, а ещё в спецномер «Иностранной литературы», кажется, должен войти её мемуарный очерк о Вирджинии (я здесь не ручаюсь на сто процентов — уже сам запутался в правках, текстах и составе номера). Во всяком случае, удержаться от цитаты я не могу.

В Вирджинии было нечто необыкновенно чистое, неиспорченное. Я ни разу не слышала о ней ничего предосудительного. Когда она умерла, у меня была одна глупая иллюзия, которая, однако, о многом говорит. Как-то раз она прислала мне прелестное письмо, я вставила его в рамку и повесила на стену — между письмами Д. Г. Лоуренса и Джорджа Мура. И вот однажды я взглянула и увидела, что текст исчез: в рамке был чистый лист. Через два дня я прочитала в газете о её смерти и, на мгновение оцепенев, как дура, подумала: «Ах вот оно что: она просто хотела смягчить удар и подала мне знак». Показательно, что человек, который не был Вирджинии другом — не более чем знакомой, — испытал столь сильное чувство, узнав о её смерти.

Сам роман я пока ещё не читал. Его часто сравнивают с прозой Вулф — хотя сама Дина от подобных сопоставлений осторожно воздерживается, — но, судя по синопсису, книга вполне может заинтересовать поклонников Вирджинии и, что особенно важно, совсем не выглядит устаревшей.

Капитан Крис Болдри возвращается с фронта с контузией и амнезией: он словно «застрял» в прошлом и не узнаёт последние пятнадцать лет своей жизни — включая собственный брак. Память удерживает лишь раннюю, простую любовь; дом, жена, социальный статус для него оказываются пустыми словами.

История рассказана не от лица Криса, а через взгляды женщин вокруг него — и это сразу задаёт сложную и очень точную оптику: мы видим войну не в окопах, а в гостиной.

Первое, что приходит на ум, — конечно, Септимус Смит из более позднего романа Вулф «Миссис Дэллоуэй». Но вообще-то травму Первой мировой и её последствия перерабатывали многие писатели. К слову, ПТСР опасно не только для самих больных (Септимус, например, не причинял вреда окружающим), но и для тех, кто находится рядом, — об этом мы все, увы, хорошо знаем и ещё не раз вспомним.

Как бы то ни было, я уверен, что роман Ребекки Уэст стоит прочтения, и потому не преминул его купить, как только у Дины на канале появилась ссылка. Книга небольшая; надеюсь прочесть её в феврале и обязательно поделюсь впечатлениями, как только — так сразу.

P. S. Вдобавок нашёл милейшую фотографию экземпляра «Комнаты Джейкоба», который Вирджиния Вулф подписала для Ребекки Уэст.

https://livebooks.ru/books/kris-idet-domoy/

Сегодня какой-то день публикаций получается, но уж что поделать.

Перед вами на фото — два разных издания первого тома дневников Вирджинии Вулф.

Справа — первое издание. На самом деле мало кто знает, что у него было два тиража (в причины вдаваться не буду, иначе уйду в дебри), и на фото — экземпляр самого первого тиража (мой настольный). Кстати, в книге появилось тайное место, где можно узнать, какое это издание (я не думал, что дойдет до второго, если честно).

Слева, как нетрудно догадаться, — второе издание, которое я получил сегодня и потому просто не мог не показать. И я им очень доволен. Вот почему:

1) Наконец-то цвет книги стал истинно песочным, который изначально и задумывалось, а не розоватым — из-за этого первый том раньше выглядел лишь бледной версией четвертого.

2) Это действительно настоящее второе, дополненное издание:

— я восстановил предисловие Квентина Белла, которое убирал при первой публикации (в подробности не вдаёмся);

— в текст включён ранее не опубликованный (не по моей вине) Эшемский дневник. Впервые он стал доступен только в прошлом году, и, в отличие от лентяев оригинальной версии, я не отправил его в приложение, а расставил все «новые записи» по их законным местам — строго по хронологии;

— да, это полностью сбило верстку, но ничего страшного: я переверстал всю книгу заново. Так даже лучше;

— исправлена масса недоработок первого издания: опечатки, ошибки, не самые удачные транслитерации фамилий и т. д.;

— алфавитный указатель имён тоже усовершенствован: к пятому и нулевому томам я придумал новую систему — и теперь она применяется и здесь.

– упрощен библиографический раздел (в первом томе много страниц было потрачено на перечень ВСЕХ эссе, но теперь это кажется излишним). В итоге тома стал на 20 страниц меньше, хотя ценной информации в нем как раз стало больше.

Одним словом, я очень рад, что первый тираж исчерпан и дело дошло до второго. Хотя, как я обычно говорю, идеальным будет разве что десятый 🙂

Книга снова доступна к продаже на Авито, цена не изменилась (что, кстати, само по себе достижение).

Объявление с полным собранием тоже обновлено: увы, автобиографий Леонарда у меня сейчас нет и в ближайшее время не будет — появятся они только тогда, когда я найду силы и время собрать их в один большой том (если он вообще кому-то нужен, кроме меня). Поэтому пока доступны 6 томов дневников. Зато и цена собрания меньше, а комплектом — примерно на 10% дешевле, чем по отдельности.

Все ссылки в закреплённых постах актуальны, дублировать их здесь не буду.

Ну и... может, разыграть парочку первых томов, что думаете?

Всем привет.

Прошу прощения, что я немного выпал из обоймы (или, как сказал Ричард в «Часах»: I seem to have fallen out of time) и ничего толком не публиковал в последние несколько дней.

Настроение странное. На выходных я в очередной раз потерял рабочий настрой (если он вообще был). После Нового года есть ощущение, что пытаешься завести мотор: он немного гудит, жужжит, как будто бы работает, а потом снова глохнет. Много разных событий в жизни, о которых я, конечно же, почти никому не рассказываю, разве что друзьям. В общем, не могу войти в привычную колею, но и жаловаться здесь не стану.

С ритма сбило ещё и то, что в четверг я публиковал сразу несколько записей, поэтому пятничный пост решил отменить, чтобы вас не перегружать.

Как бы то ни было, надо постепенно брать себя в руки и возвращаться к работе, а самый лучший способ сделать это — пожалуй, рассказать о своих делах и планах:

1. Самое главное — вычитка первого тома писем Вирджинии. За январь я не мытьём, так катаньем приблизился к отметке готовности примерно в 60%. Таким образом, если февраль окажется продуктивным, то в марте — при наличии нужных финансовых средств — я отправлю книгу в печать и опубликую её на Литрес.

Впрочем, работы ещё очень много: книга огромна сама по себе; впервые в моих книгах будет много фотографий (которые я подбираю, ретуширую, чтобы всё хорошо смотрелось, и т.д. и т.п.); плюс проработка приложений, алфавитного указателя имён, синопсиса, оформления и много чего ещё. Ужасно хочется рассказать больше, но я и так вечно грешу спойлерством.

2. На мои финансовые возможности, разумеется, повлияет и подача документов на английскую визу. На два года её ценник внушителен — примерно 650 долларов. На грядущей неделе планирую подать все документы и снова самостоятельно записаться в визовый центр на сдачу биометрии. Если не получится, придётся ещё потратиться на посредников, которые записывают с помощью ботов.

Предварительный план — поехать в конце июля на две недели. У меня много задумок, связанных с этой поездкой, но я опять же не хочу раскрывать все карты сразу (не из суеверия, конечно, просто не хочется потом выглядеть глупо, если что-то не срастётся).

3. Вторым важным делом, от которого я, увы, порой отлыниваю в пользу Писем Вирджинии, остаётся помощь подруге с иллюстрированием второй книги её чудесного фэнтези-цикла. Проблема в том, что мне ужасно тяжело переключаться между задачами: даже самым нудным делом я могу заниматься с утра до вечера (я вообще довольно усидчив), лишь бы сделать хорошо или «раз и навсегда». Пытаюсь совмещать — и всё наладится, когда я по-настоящему войду в рабочий режим (подобных сбоев у меня давно не было).

В качестве снимка к посту мне захотелось использовать редкую фотографию Вирджинии с пёселем из 1916 года. Увидев эту дату, я как-то порадовался, но одновременно загрустил: в первом томе дневников (о новом издании которых писал в предыдущем посте) этого года нет. Увы, но в 1916-м Вирджиния, оправляясь после очередного приступа психической болезни, дневник не вела — по крайней мере, мне о нём ничего не известно. Официально он нигде не значится и уж точно не опубликован.

P.S. Чуть не забыл: на прошлой неделе я подал заявку на вступление в британское общество Вирджинии Вулф (https://virginiawoolfsociety.org.uk).

Конечно, я, скорее всего, не смогу ни участвовать в их оффлайн-мероприятиях, ни получать физические рассылки, зато мне будут доступны все электронные материалы. Да и вообще это кажется логичным шагом — присоединиться к такому внушительному сообществу, будучи каким-никаким переводчиком Вулф в России.

На днях мне ответили, и сейчас я разбираюсь, смогу ли оплатить вступительный взнос. У них довольно специфический способ приёма денег, а у моей иностранной карты, кажется, нет SWIFT — в общем, какие-то странные подробности, в которых ещё предстоит разобраться.

Прошу прощения за дурацкий пост — ну или за моё так себе настроение. Но я хотя бы попытался.

Следующий пост будет 4 февраля. Надеюсь, у вас всё хорошо и в этом году будет только лучше.

4 февраля, среда. 1920

<…>
Каждое утро с полудня до часу я читаю «По морю прочь». Не бралась за него с июля 1913 года. Cпросите мое мнение о романе сейчас, и я отвечу, что не знаю – какое-то шутовство в нем и сплошные заплатки на скорую руку; то простота и суровость, то легкомысленная банальность, то божественное откровение, то сила и свобода, о которых можно только мечтать. Бог знает, что с этим делать. Недостатки настолько ужасны, что мои щеки горят от стыда; потом вдруг какой-то поворот предложения, взгляд вперед, и щеки горят уже по другой причине. В целом мне нравится ум молодой женщины. Как доблестно она преодолевает препятствия! Боже мой, какой писательский талант! Я мало чем могу ей помочь и, очевидно, предстану перед потомками автором дешевых острот, умной сатиры и даже довольно грубых вульгаризмов, которые будут мучить меня и на том свете. И все же я понимаю, почему люди предпочитают его роману «День и ночь»; не скажу, что им сильнее восхищаются, но его находят более галантным и вдохновляющим произведением.
<…>

Вирджиния перечитывает «По морю прочь» — свой первый роман — спустя почти семь лет после публикации и видит его одновременно как чужой и как слишком свой. Её реакция колеблется: от стыда до внезапного восхищения. «Шутовство», «заплатки», «банальность» — и тут же «божественное откровение», «сила и свобода». Она как будто читает не книгу, а собственную юность, со всеми её неуклюжестями и дерзостью.

Очень трогательно, что Вулф говорит не «я была плохим писателем», а «мне нравится ум молодой женщины». Она отделяет себя нынешнюю от себя прежней и смотрит на ту девушку с уважением и даже нежностью. Видит, как та «доблестно преодолевает препятствия» — не зная ещё ни форм, ни техник, ни будущих катастроф.

И одновременно — привычный для Вулф страх будущего суда: что от неё останутся лишь «дешёвые остроты», «грубые вульгаризмы». Это вечное ощущение несоответствия между тем, что хотелось бы сделать, и тем, что, как кажется, получилось. При этом она прекрасно понимает, почему читатели тянутся именно к этому роману: в нём больше порыва, больше галантности и вдохновения, чем в выверенном и осторожном «Дне и ночи».

В сущности, это запись о конфликте между мастерством и живостью. Между тем, что написано «правильно», и тем, что написано с риском. И Вулф, как всегда, не даёт окончательного ответа, оставляя себе право сомневаться.

Мне кажется, я испытываю очень похожие чувства, когда перечитываю свой первый (и единственный) роман, старые рассказы или ранние стихи — да, я тоже всяким грешил. Правда, в отличие от Вирджинии, я почти всегда ловлю себя либо на испанском стыде за себя прежнего, либо на удивлении: как я вообще мог написать нечто подобное — неважно, хорошее или плохое.

Память — странная штука. Очень часто действительно не помнишь, как писал тот или иной текст, и из-за этого собственные вещи начинают казаться чуждыми. Как будто их написал кто-то другой. Меня вообще давно занимают вопросы памяти — ещё со студенческих лет, когда я учился на клинического психолога, и позже, когда стал внимательнее следить за тем, как работают память и мозг (в том числе через лекции моей преподавательницы, которая всерьёз занимается этими исследованиями и является крутым популяризатором – на всякий случай оставлю имя: Ольга Сварник.

В прошлом году я даже начал писать что-то вроде мемуарного сборника (в виде рассказов/воспоминаний + их анализ) — много размышлял там о памяти, о том, как я стал тем, кем стал, и о том, что личность во многом и есть то, что мы о себе помним. Сейчас этот текст на паузе. Но, зная свою склонность всё-таки доводить начатое до конца, думаю, рано или поздно я к нему вернусь.

Куда-то меня унесло, как обычно — но, кажется, именно об этом и писала Вулф.

Надо как-то преодолевать свой «стыд», поэтому нашел в себе силы и смелость поместить две обложки (Вулф и свою) на один коллаж.

Сегодня вместо записи редкое письмо Вирджинии, адресованное к сестре накануне свадьбы с Клайвом Беллом, которая состоялась 7 февраля 1907 года.

Это письмо было впервые опубликовано только в прошлом году, и он очень забавное, разительное отличающееся от всех остальных.

Мои комментарии и оригинальные сканы внутри.

#Письма

Всем привет.

Решил написать внеочередной пост — настроение сейчас, мягко говоря, не лучшее: в мою жизнь довольно стремительно ворвался хаос, а будущее выглядит каким-то неопределённым, странным и туманным. Но я не хочу перекладывать на вас своё состояние или свои проблемы; наоборот, попробую немного отвлечься и рассказать о делах, связанных с Вирджинией.

1) Первой и главной новостью, конечно, стало письмо, пришедшее буквально час назад: меня приняли в члены британского Общества Вирджинии Вулф (Virginia Woolf Society of Great Britain).

Вообще-то все знают, что я человек довольно (если не крайне) индивидуалистичный. Мне всегда претила коллективная деятельность, при том что я вполне понимаю и принимаю все её эволюционные и прочие преимущества. Просто мне, человеку, который в школе по большей части был изгоем и аутсайдером (хотя это уже давно не так), всегда было легче работать одному и отвечать только за себя. Но ладно, не будем обо мне — это всё-таки не психотерапия. Хотя если вы тоже иногда чувствуете себя одинокими в своих делах, увлечениях или вообще, знайте: я вас понимаю и в личном общении всегда готов поговорить.

Тем не более (очень люблю эту фразу) я вступил в Общество Вирджинии Вулф и даже нашёл довольно хитровыдуманный способ заплатить членский взнос. Они не принимают банковские карты, только переводом, а для этого нужен SWIFT, с его чудовищными комиссиями. Как бы то ни было, 45 фунтов за год я заплатил, и сделал это не просто так, не из тщеславия и не «для галочки».

Дело в том, что несколько раз в год они публикуют… вестник? В общем, Bulletin — издание, где порой появляются действительно уникальные материалы, которые мне очень нужны. Ради этого эксклюзивного доступа я, собственно, и вступил в общество, и уже успел скачать все доступные выпуски.

Но, признаться, всё равно приятно принадлежать к этому скромному сообществу любителей Вулф. Почему скромному? Ну… помимо пароля к сайту и Zoom-конференциям, которые они периодически проводят, мне прислали номер моего членства — 1784. То есть меньше двух тысяч человек на всю Англию и остальной мир. Даже любопытно, сколько людей подключится к ближайшему онлайн-митингу ко Дню святого Валентина (Bloomsbury in Love), где участники будут зачитывать любимые отрывки, письма, дневниковые записи и стихотворения о любви — Вирджинии Вулф и других членов «Блумсбери».

2) Что касается первого тома Писем ВВ — это, пожалуй, единственное, чем я вообще смог заставить себя заниматься на прошлой неделе, несмотря на то что меня сильно выбило из колеи. Сейчас мне осталось вычитать последние сто страниц (примерно пятую часть книги), доделать фотографии и расставить их по своим законным местам. Правда, публиковать книгу на ЛитРес, скорее всего, придётся без них: разбираться в вопросах авторских прав на изображения я совершенно не готов. Мне казалось, что старые фотографии давно находятся в public domain, но, как выясняется, всё не так просто, и совсем не хочется нарваться на проблемы.

После этого предстоит закончить алфавитный указатель имён, над которым я работаю параллельно, и внести финальные штрихи. Ещё мне ужасно хочется сделать одно приложение (идея пришла буквально сегодня), но для этого потребуется перевод стихотворения, а поэзия даётся мне нелегко. Впрочем, как я люблю говорить: идея, однажды возникшая у человека, рано или поздно будет реализована. Увы, это относится к идеям любого качества, но сейчас не об этом.

Если будут деньги, я отправлю книгу в печать, хотя, если честно, я не уверен, что письма Вирджинии Вулф кого-то всерьёз интересуют. На ЛитРес она, конечно, появится раньше. Хотелось бы издать её в PDF, чтобы вся моя «гениальная» верстка не пошла прахом, но я знаю, что читатели не любят этот формат, а значит, потребуется дополнительная работа.

3) Хотелось добавить что-то третье, но я долго не мог придумать — и вдруг придумал! Оказывается, на днях вышел трейлер грядущей экранизации романа Вирджинии Вулф «День и ночь»:

https://www.youtube.com/watch?v=7PvR2K4uO_c

Посмотрел его и теперь думаю, что надо бы перечитать книгу. Выход фильма запланирован на 14 мая 2026 года.

10 февраля, понедельник. 1930.

Чарли Сэнгер умер вчера, в очень похожий холодный день, когда мы ехали на машине сюда. Порой я остро чувствую сожаление. Жалею, что мы не поужинали. Я буду скучать по его верности, неоригинальности, романтичности, сильной привязанности. Мы познакомились с ним, когда умер Тоби; он всегда тепло пожимал мне руку; сидел искрящийся, сверкающий, словно эльф; он был очень отзывчивым и очень серьезным – в хорошем смысле. Думаю, у него были суровые взгляды; он считал жизнь тяжелой и предполагал, что у других она будет такой же. Да, у меня к нему особое отношение, если не сказать больше. Я опечалена – ощущение, что другого такого, как он, нет и не будет. (Не могу проанализировать – у меня, похоже, поднялась температура, и я не уверена, грипп ли это. Сообщить ли мне Леонарду, который недавно переболел? Отложить ли встречу с Этель Смит и Нессой? Лечь ли в постель? Что разумнее всего сделать?)

Это очень тихая, почти застенчивая запись о смерти Чарльза Сэнгера. Без пафоса, без громких слов — только сожаление и ощущение утраты, которое она не пытается рационализировать. «Жалею, что мы не поужинали» — весьма болезненная формулировка. Не «жалею, что мало говорили» или «что не успели попрощаться», а именно этот простой, бытовой жест, который теперь уже невозможен.

Чарльз Перси Сэнгер (1871–1930) был барристером, учился в Тринити-колледже в Кембридже вместе с Бертраном Расселом (известным философом, нобелевским лауреатом и другом Вулфов) и принадлежал к тому кругу умных, скромных и надёжных людей, которых Вирджиния особенно ценила. Она подчёркивает его «неоригинальность» — и это звучит не как упрёк, а как комплимент. В мире блумсберийской яркости и эксцентричности он был человеком постоянства: верным, серьёзным, отзывчивым. Тем, кто просто был рядом.

Интересно, что Вулф связывает знакомство с ним со смертью Тоби — как будто Сэнгер занял в её жизни место тихого утешителя, фигуры поддержки в период утраты. Поэтому его уход переживается особенно остро: «ощущение, что другого такого, как он, нет и не будет». (При этом в письмах первого тома, написанных в дни смерти Тоби, Сэнгер лишь едва упоминается, без описаний. Мне очень нравится, как письма и дневники дополняют друг друга, и как никогда не знаешь, где обнаружишь более личный и откровенный текст.)

И очень по-вулфовски, что в конце запись резко срывается в телесное: температура, грипп, сомнения — лечь ли в постель, отменить ли встречи. Горе и физическая слабость здесь почти неразличимы. Она не анализирует, не делает выводов — просто фиксирует момент, когда потеря уже случилась, а жизнь ещё не успела перестроиться под неё. Я уже не раз отмечал подобные переходы в текстах Вулф.

А на фото — портрет Сэнгера работы Роджера Фрая.