Мадуро рискует получить по башке из-за успехов старших партнеров

Пока вы читаете этот пост, наслаждаясь теплой осенней погодой, венесуэльский дикт..., то есть всенародно избранный президент Николас Мадуро*, скорее всего, переехал на ПМЖ в какой-нибудь бункер или укрепленное бомбоубежище.

Причина страхов Мадуро очевидна — уже некоторое время у берегов его страны отирается определенное количество американских военных кораблей, которые, по странному совпадению, несут на себе внушительное число крылатых ракет Tomahawk. Не очень приятное соседство, согласитесь.

Ситуацию накаляет и то, что первые выстрелы уже прозвучали — уничтожен катер, на котором, согласно позиции Вашингтона, члены банды перевозили наркотики. А кто еще связан с наркоторговлей, по мнению США? Правильно, Николас Мадуро.

Не должен прибавлять оптимизма венесуэльскому начальству и тот факт, что у начальства американского в последнее время на международной арене все грустно. Успехов нет, и даже сам президент строчит заунывные посты в соцсетях, то подозревая готовящийся против него заговор, то оплакивая ушедшую к Китаю Индию. А ведь если радости от дипломатии на каком-то направлении немного, всегда есть вариант компенсировать — маленькой победоносной операцией, например.

Еще более мрачным должно сделать Мадуро то наблюдение, что самолюбие Трампа очень сильно пострадало по итогам международной  встречи в Китае — саммита ШОС и последующих юбилейных торжеств по случаю окончания Второй мировой.  Дипломатическую победу здесь празднуют союзники Венесуэлы — что, если злопамятный и обидчивый оранжевый дед захочет омрачить их праздник?

Конечно, группировка, которую американцы собрали у порога вотчины венесуэльского начальника, не похожа на армию вторжения, которая будет его свергать — всего лишь несколько тысяч военных. Однако, если мы вспомним, как ведет боевые действия союзник США Израиль, то поймем, что в почете сегодня концепция на обезглавливание руководства противника. И здесь у эскадры американцев уже готовы 280 "Томагавков", и это не считая других сюрпризов, типа бомбардировщиков B-2, которые и до бункера достать могут.

Есть у Трампа и другие причины атаковать Мадуро, выходящие за рамки личных переживаний относительно авторитета США на мировой арене. Дело в нефти. Венесуэла обладает крупнейшими в мире доказанными запасами нефти, но из-за сочетания изысканной политики властей и американских санкций экспортирует относительно немного, причем большинство этой нефти идет в Китай. Если вместо Мадуро будет более приятный Трампу персонаж, то с некоторой помощью Венесуэла сможет сильно нарастить экспорт — а это снизит мировые цены на нефть. Приток новой нефти на рынки может помочь Трампу разрешить размолвку с Индией, которая сейчас покупает нефть из совсем другой страны — а тогда вполне может переключиться на венесуэльскую. В общем, такие вот пятимерные шахматы.

Впрочем, потенциально массированные удары по Венесуэле, как ни странно, лишь приблизят тот самый многополярный мир, о котором так много говорят противники гегемонии Штатов. Во-первых, с Трампа окончательно сползет корона миротворца, и говорить о мире в других частях света ему будет совсем уж неприлично — не авторитет. Во-вторых, всем станет окончательно ясно — либо вы заключаете военный союз с противниками США и сами вооружаетесь до зубов, либо вы всеми силами стараетесь не ссориться с американцами. Третьего не дано, порядок, основанный на правилах, умрет окончательно.

* про то, кто такой Мадуро и как весело живется венесуэльцам под его мудрым руководством, мы уже писали — читайте здесь.

Подписаться на Заметки на полях

Благодаря Гоббсу наиболее известным представлением доконтрактного состояния является «война всех против всех». Набросок Гоббса особенно живописен: «В таком состоянии нет места для трудолюбия, так как ни за кем не обеспечены плоды его труда, и потому нет земледелия, нет судоходства, нет морской торговли, нет удобных зданий, нет средств движения и передвижения вещей, требующих большой силы, нет знания тёмной поверхности, нет исчисления времени, нет ремесла, нет литературы, нет общества, а что хуже всего — это вечный страх и постоянная опасность насильственной смерти, и жизнь человека одинока, бедна, беспросветна, зверина и кратковременна».

Мотивация к заключению договора в естественном состоянии двоякая. С одной стороны, люди уязвимы, поэтому они заинтересованы в том, чтобы договориться о взаимном ненападении друг на друга. При более пессимистичной оценке человеческой природы этот мотив проявляется наиболее явно: если человек по природе своей склонен к насилию, то каждый заинтересован заключить с другими общественный договор, чтобы как-нибудь обезопасить себя от высоких рисков насильственных посягательств. Но даже при более оптимистичном представлении о природе человека люди всё ещё заинтересованы в том, чтобы заключить друг с другом договор. Ведь даже если люди по своей природе не имеют особой склонности к насилию, без явно артикулированного общественного договора никто не может быть уверенным в своей безопасности, поскольку не знает о доброжелательности других. Социальный контракт нужен для того, чтобы сделать эту присущую человеческой природе доброжелательность явной для всех участников соглашения.

С другой стороны, жизнь каждого была бы лучше, если бы мы взаимодействовали друг с другом. Некоторые (вероятно, большинство) благ становятся нам доступны лишь благодаря сложном системе социальной кооперации. Я бы не смог купить себе вкусной еды, если бы не существовало производителей и продавцов пищевых продуктов, как я не смог бы сводить свою подругу в кино, если бы у меня не было подруги и не существовало кинотеатров, как и киностудий, снимающих фильмы. Большая часть наиболее ценных вещей в нашей жизни возможны лишь благодаря тому, что мы кооперируемся с другими определённым необычайно сложным образом. Предвидя подобные выгоды от совместного сотрудничества, люди в естественном состоянии мотивированы заключить друг с другом договор.

Эти два основополагающих мотива сподвигают контрактных агентов заключить общественный договор, содержанием которого и является социальная мораль. Моральный контрактаризм необязательно предполагает, что мораль исчерпывается содержанием общественного договора. Но именно это соглашение определяет сферу публичной морали — наши обязательства по отношению друг к другу, исполнения которых мы можем легитимно требовать и за неисполнение которых мы можем привлекать других к ответственности. Например, такое соглашение может включать в себя базовые негативные права на взаимное невмешательство или базовые позитивные права на определённую форму распределения выгод от социальной кооперации.

Из статьи «Сделка, от которой невозможно отказаться. Краткое введение в контрактаризм».

Марк Мёрфи выделяет три основных подхода к природе блага: гоббсианский, аристотелианский и платонический. Гоббсианцы принимают своего рода ценностный субъективизм или преференциализм, т.е. приравнивают благо к тому, что субъективно ценит отдельно взятый индивид. Но как возможны общечеловеческие блага, если каждый в индивидуальном порядке определяет для себя благо в согласии со своими предпочтениями? Ответ Мёрфи: хотя человеческие предпочтения разнообразны, в их основе лежит наша органическая природа, а она у большинства людей устроена примерно схожим образом. В силу этого есть некоторый набор предпочтений, который разделяют все люди.

Аристотелизм приравнивает благо к реализации человеком его природы. В сущности это схоже с позицией Гоббса с тем отличием, что человек не определяет субъективно, что для него составляет благополучие, а должен стремиться к реализации объективного стандарта, заложенного в его телесной и психической природе. Корнеллские реалисты, такие как Ричард Бойд, Николас Стерджен и Дэвид Бринк, могут предложить нам даже вариант редукции гоббсианства до аристотелизма. Мы могли бы сказать, что подлинное благо — это удовлетворение не любых, а полностью информированных и рациональных предпочтений, что устраняет саму дихотомию между субъективизмом и объективизмом в отношении блага.

Платонизм, как несложно догадаться, акцентирует внимание на абстрактной идее блага. Платонические концепции утверждают, что, в сущности, блага ценны не постольку, поскольку они удовлетворяют наши субъективные предпочтения или реализуют нашу естественную функцию. Они ценны, потому что сами по себе обладают самостоятельной онтологической ценностью. И наш долг как рациональных существ познавать и признавать эту ценность, даже если для некоторых из нас может быть неочевидно, как нечто является ценным, независимо от соотношения с нашими оценочными способностями.

Из статьи «Lex iniusta non est lex».

Хочется поздравить всех с днём нашей прекрасной столицы. Если вы живете в Москве, надеемся, вы тоже не собираетесь сидеть дома в такую чудесную погоду и отправитесь куда-нибудь поближе к пряничным куполам и кремлевским стенам — туда, где когда-то всё начиналось.

Когда будете гулять, знайте: Москва на вас тоже смотрит — глазами покинувших нас архитекторов, художников, писателей, музыкантов, актеров, поэтов, священников, учёных и политиков. Вы можете спросить у них о том, что происходит в современной России, и они расскажут вам куда больше, чем ваши современники.

С праздником, друзья!

Подписаться на Заметки на полях

Как мультикультурализм похоронил национализм: кейс Канады

Эта история поучительна во многих аспектах: тут есть место и вековым обидам, и апелляциям к высоким моральным нормам, и пятимерным шахматам. Но главное, что нужно помнить — власть может полностью изменить идентичность человека.

Перенесемся же в Канаду рубежа 1960-1970-х годов. Страна недавно отметила столетие со дня основания — в 1867 году была создана Конфедерация — британские колонии объединились с большим регионом Квебек, где жили потомки переселенцев из Франции. После объединения англичане, впрочем, тактично задвинули французов — они оказались недопредставлены в политической и экономической элитах страны, а кроме того, постоянно сталкивались с попытками ассимиляции. Однако на официальном уровне продвигался нарратив "равноправного партнерства" двух народов.

Французы, впрочем, ассимилироваться отказывались, чаша их терпения к началу 1960-х годов переполнилась — надо полагать,  большую роль сыграл и международный контекст — распад Британской империи и расцвет антиколониального движения в Азии и Африке. В Квебеке происходит "Тихая революция", в ходе которой оформляется национальная идентичность — то есть население воспринимает себя не просто в этно-лингвистических категориях типа "франкоговорящие", а претендует на политическую самостоятельность региона.

Федеральному правительству ничего не остается, как пойти на уступки — с 1963 по 1969 годы заседает Королевская комиссия по билингуализму и бикультурализму, которая признает, что да, франкоговорящих притесняли, и рекомендует уравнять их в правах с англоговорящими. Однако уступки не вполне работают, и Квебек продолжает бурлить — дело дошло до политических убийств. Тогда премьер Пьер Трюдо делает ход конем.

Трюдо решает решительно разбавить набор категорий, которые существовали в пространстве канадских идентичностей. В 1971 году он объявляет, что отныне в Канаде государственной политикой является мультикультурализм — не только англичане и французы, но и все-все-все.

Трюдо поступил очень хитро: как бы пошел на уступки франкофонам и Квебека, но в то же самое время сделал их не представителями одной из двух основных "наций-основательниц", а лишь одной из категорий канадского "лоскутного одеяла". Теперь будет сложно выступать с претензиями — вас много, я один, и вообще, вам больше всех надо, что-ли?

Кроме того, на стороне премьер-министра было и моральное превосходство. После Второй мировой национализм был не в чести, но квебекцы старались оформить его в качестве "национально-освободительной" борьбы, которая у левых считалась "прогрессивной". Трюдо ловко выбил у них из рук этот козырь, предложив еще более "прогрессивную" политику — теперь мы все равны, любая этническая категория очень ценна. Ответить на это квебекцам было нечем.

И, конечно, же, такая политика резко повысила статус федерального центра. Если раньше Оттава рисковала оказаться только одной из двух столиц страны — вместе с квебекским Монреалем, то теперь она закрепила за собой роль арбитра очень многих групп и категорий. Трюдо заявил, что в стране "нет официальной культуры", но политический центр остался, а вот мечты Квебека о независимости растаяли. Конечно, они пытались и после, но безуспешно.

Ну и напоследок — Трюдо сам из Квебека. Как он мог бы сказать — в моем роду только Мари и Жаны. Однако погляди ж ты — стремление удержать власть над мятежной провинцией перевесило этнические симпатии.

Подписаться на Заметки на полях

Кто-то сомневался?

https://news.1rj.ru/str/rbc_news/130763

Можно разделить пропаганду на информационную и сигнальную (символическую). Информационная пропаганда индоктринирует — обучает ключевым понятиям и правильному «называнию» мира. Пропаганда сигнальная или символическая — не обучает, это пропаганда действия. Поддержка такой пропаганды — это наглядная демонстрация лояльности. Сообщение может быть любым, важна лишь поддержка сообщения.

В эссе «Сила бессильных» бывший президент Чехии Вацлав Гавел описывает обычную фруктовую лавку, владелец которой вывесил в витрине плакат «Трудящиеся всего мира, объединяйтесь!». Автор задается вопросом, почему владелец магазина так поступил и верит ли он в это послание? Волнует ли его этот слоган? Вероятно, плакат был прислан ему из отдела пропаганды и агитации коммунистической партии Чехословакии, из «базы вместе с луком и морковью» и, возможно, если бы он его не повесил, у него возникли бы некоторые проблемы. Это пример символической пропаганды — сообщение не имеет первостепенного значения, важна лояльность.

Более того: чем более абсурдно сообщение, тем важнее его поддержка, так как это лояльность в чистом виде. Можно вспомнить сказку Андерсена о голом короле: противоречие между официальным сообщением (король в новой одежде) и тем, что видит человек (король голый), доведено до предела. И что будет, если стражник попросит зрителя описать в деталях одежду короля?

Из статьи «Потеря и возвращение доверия».

Борьба с теневой экономикой в России: риски и возможные последствия

Недавно был озвучен тяжеловесный призыв к борьбе с теневой экономикой. Причиной такого особого внимания к этой проблеме стал дефицит федерального бюджета, о чём было сказано напрямую:

В зоне особого внимания должно быть повышение качества отечественной экономики, борьба с теневым сектором и уклонением от уплаты налогов. Это не только поддерживает справедливую, здоровую и конкурентную среду, создаёт прозрачные условия для развития бизнеса и предпринимательства, но и позволяет получить дополнительные доходы федерального бюджета.

Учитывая авторитет спикера, кажется, что существуют реальные шансы на то, что с теневым сектором действительно попытаются что-то сделать. Тем более что некоторые уже ощутили косвенные последствия работы над этой проблемой на себе — например, в связи с ужесточением политики банков.

Цели поставлены действительно позитивные и очень амбициозные. Вместе с тем нешуточные опасения вызывает реализация задуманного. Дело в том, что жёсткие меры по борьбе с теневым сектором, как бы парадоксально это ни звучало, нередко приводят к его расширению.

Действительно, существуют серьёзные риски, что повышенный контроль — путём цифровизации и усиленного внимания правоохранительных органов — может оказать неоднозначный эффект на деятельность хозяйствующих субъектов. Необходимо помнить, что вести бизнес сегодня приходится в довольно сложных кризисных условиях, связанных со структурной трансформацией экономики, высокой непредсказуемостью политических процессов, а также повышением налоговых сборов.

Все осуществляемые меры, накладываясь на непростые условия ведения бизнеса, могут способствовать резкому возрастанию издержек перехода в легальную институциональную сферу. Другими словами, остаться в тени или же перейти в тень для значительной части предпринимателей может показаться куда выгоднее, чем встать на путь легализации.

В этом смысле более эффективным решением проблемы теневого сектора, возможно, стало бы создание более выгодных условий ведения бизнеса «в белую», чем «в тёмную». Но для этого обычно применяются прямо противоположные меры — снижение налогов, контроля, проверок и отчётности.

Кроме того, необходимо понимать, что борьба с теневым сектором, независимо от выбранных методов, неизбежно включает в себя искоренение коррупции, что, разумеется, представляется не менее сложной задачей.

В общем, несмотря на всю поддержку оглашённого курса, прогнозы по его реализации, прямо скажем, неоднозначные. Наиболее чувствительными к изменениям будет, конечно, средний и малый бизнес. Однозначно сказать трудно, но можно предположить, что большая часть такого бизнеса не выдержит давления и либо закроется, либо постарается сделать всё, чтобы остаться или перейти в теневой сектор — несмотря на все правовые издержки.

В случае массовых банкротств, если постараться, можно усмотреть и положительные эффекты: например, потребление, разгоняющее инфляцию, может действительно снизиться.

Массовый уход в тень в теории тоже может стимулировать снижение инфляции, но только лишь «на бумаге». В реальности потребление, а значит, и инфляция могут сохраниться или даже вырасти — наличные пока никто не отменял.

Подписаться на Заметки на полях

1926 году Рассел написал рецензию на книгу Николая Бухарина про исторический материализм. Рассел принимает посылку Бухарина о всеобщей причинной обусловленности событий, но отвергает идею о том, что из материалистического детерминизма прямо следует экономический детерминизм — почему не другие формы материальной детерминации, хоть психоаналитическая? Он указывает, что сходные экономические условия могут порождать разные духовные и культурные формы, а технический прогресс зачастую предшествует, а не следует за экономическими изменениями. Прогноз о неизбежной победе пролетариата он считает слишком рискованным, так как исход борьбы зависит не только от экономических закономерностей, но и от политических компромиссов, ошибок или уступок капиталистов. Он сомневается и в том, что коммунизм устранит конфликты или обеспечит равенство труда, указывая на различия мотиваций людей и давление факторов вроде численности населения. В конце концов, есть просто ленивые люди. Наконец, Рассел подчеркивает непредсказуемость исторического развития: научные открытия и изобретения могут радикально изменить траекторию, поэтому он считает опасным жертвовать настоящим ради гипотетического будущего.

Диаспоры разрушат либеральную мечту?

Миграция заставляет бытовых шовинистов становиться либералами, указывают коллеги со ссылкой на исследование. Однако мы видим в его дизайне важную лакуну, которая ставит под сомнение валидность выводов.

Немного контекста: есть ряд симуляционнных исследований на основе теории игр, которые рассматривают проблему этноцентризма – когда человек отдает предпочтение собственной группе, несмотря ни на что. Мы и сами освещали одну такую публикацию, которая подтвердила эволюционную обусловленность стратегии.  Причина: сотрудничество между членами одной группы происходит в атмосфере высокого доверия, поэтому снижаются риски и стороны увеличивают выгоду по сравнению с ситуацией, если бы они вели дела с "чужаками".

Однако коллеги отметили, что этноцентризм теряет свою привлекательность, если мы вводим фактор мобильности и постоянно перемешиваем группы: тогда у индивидов не будет иного выбора, кроме как сотрудничать со всеми, а не только со "своими".

Однако мобильность (читай – миграция), может сохранить этноцентризм, если мы учитываем фактор диаспор. Тогда у нас группы не перемешиваются, а происходит так: в среду группы A добавляется новая группа B, которая вполне может начать эксплуатировать "коренных" в духе дилеммы заключённого, при этом сохраняя взаимовыгодный обмен внутри себя, накапливая ресурсы и масштабируясь. Здесь открытость другим культурам уже не поможет, как и инклюзивная групповая идентичность.

Здесь вышла статья, в которой я отстаиваю возможность случайного знания. Но зачем я это делаю? Во-первых, за последние полвека множество эпистемологов по-разному высказывались о том, что знание несовместимо со случайностью. Во-вторых, эти высказывания в среднем неплохо обоснованы. Даже без сложных аргументов ясно, что есть разница между тем, чтобы знать, какой ответ в тесте является правильным, и тем, чтобы просто угадать его, хотя в обоих случаях видимый результат и будет одинаковым.

Однако всё влияние случайности на познание нельзя свести только к эпистемической удаче, которая при ближайшем рассмотрении оказывается ещё более узкоспециальным концептом, чем ожидаешь. Предлагая взглянуть на вопрос шире, я провожу разницу между эпистемическим совпадением и случайностью эпистемической каузации.

Для начала покажу, как работает совпадение. Ответьте прямо сейчас на вопрос, согласны ли вы с тем, что в данный момент во вселенной четное количество звёзд? Чтобы вы не ответили, есть вероятность, что благодаря эпистемическому совпадению ваш ответ может оказаться правильным.

Случайность эпистемической каузации – это более интересное явление, связанное с тем, что история приобретения тех или иных эпистемических состояний может быть связана с причинно-следственными факторами, которые не зависят от вас, но явно влияют на то, что вы знаете и как познаете. Например, вы можете узнать важную информацию, оказавшись в нужное время и в нужном месте.

Случайность эпистемической каузации пронизывает познание, а поэтому касается не только знания. Так, приписывание людям интеллектуальных добродетелей в существенной степени может завесить от случайных обстоятельств. И этот аспект пока ещё недооценен эпистемологами добродетели. С позволения процитирую мысленный эксперимент из статьи:

В качестве одной из эпистемических добродетелей выделяется желание обмениваться идеями. Представим, что Боб, Роб и Том — это интеллектуально сравнимые агенты, которые находятся в разных обстоятельствах. Боб сталкивается c регулярным поощрением, когда обменивается идеями с другими людьми. Роб претерпевает из-за этого одни только лишения — его идеи то украдут, то высмеют, то подвергнут критике, то проигнорируют и т.д. Том же вообще не сталкивается с ситуациями, где он может регулярно с кем-то обмениваться идеям (допустим, он живет в тоталитарном обществе). Обстоятельства складываются таким образом, что Бобу повезло находиться там, где культивируется желание обмениваться идеями, Робу не повезло столкнуться с серийным опытом, который демотивирует его (хотя это не исключает того, что он может развить обсуждаемую добродетель ума вопреки сигналам среды), Тому же не повезло еще больше, поскольку в его жизни или нет, или мизерно мало ситуаций, в которых он может хоть с кем-то обмениваться идеями.

[…]

Приведенный довод можно дополнительно заострить, введя в качестве условия допущение о том, что в итоге все три агента оказываются теми, кто обладает желанием обмениваться идеями. В случае Тома это можно объяснить только природной предрасположенностью, что окажется еще более значимой случайностью, чем обстоятельства, в которых находится познающий субъект. Случай Роба можно объяснить нонконформизмом, хотя тут всплывает ницшеанский нюанс — одни люди более склонны бороться с негативными обстоятельствами, чем другие. И тем, и тем не везет, когда они оказываются в подобных ситуациях, но первым везет в том, что они с большей вероятностью могут захотеть им противостоять. Как следствие, интеллектуальная добродетельность сводится к тому, что Нагель называл конститутивной удачей. Я же отмечу, что это также и влияние случайности эпистемической каузации, проявленной в том, в силу каких именно причин формировался тот или иной интеллектуальный характер.

Собственно, в тексте я постарался подробно и на примерах изложить свою позицию по эпистемической случайности. Так что, приятного прочтения!

Некоторое время коллеги по ТГ устроили дискуссию на тему (заданную, как водится, статьей какого-то иностранного исследователя), что вот, мол, в средние века почти никто писать не умел, а в ренессанс как научились, так тут и пошел расцвет капитализма.

Коллеги, нужно понимать одну важную вещь. Слово "писать" применительно к средним векам имеет не одно значение.

Фактически это были два навыка. Первый - это навык повседневного письма на недорогом или многоразовом носителе. Второй - написание долгоиграющих документов на дорогом материале.

Почти всюду в Европе существовали "церы" (по-русски, "вощаницы") - придуманные еще в античное время (если вовсе не в Египте) планшетки со слоем воска, по которому можно быстро писать твердым стилосом и править описки, разглаживая воск лопаточкой на обратном конце. Также были в ходу пластинки сланца, на которых можно было писать мелом или просто царапать стержнем из металла.

Береста (специально подготовленная, расслоенная и распаренная) была в ходу не только в Новгороде, но судя по всему, всюду, где береза растет. В Новгороде она хорошо сохраняется, там влажные почвы создают среду с минимумом кислорода, в других местах с этим редко везет. А так-то первые известные нам записи на бересте еще 2000 лет назад в Индии делали. На юге в ходу были обломки керамики для коротких записок (остраконы), могли быть и другие растительные материалы, которые плохо сохраняются.

А вот то письмо, которое дошло до нас в большом количестве документов на пергамен(т)е и о котором думают коллеги - это сложный техничный навык, которому надо было долго обучаться. Пергамент был сам по себе дорогим материалом, кожа коз (и реже овец), которая на него шла, имела массу других применений. Кожевенное производство не всюду было, а только там, где было значительное мясное скотоводство, воняет оно так, что его стараются выносить за город и ставить вниз по реке от него. Это еще повышает косты. Когда пергамент выделан и попал к переписчику, его надо использовать тщательно, не испортив. А значит, писать надо аккуратно и уметь удалять ошибки без вреда материалу. Ну и разумеется, почерк должен быть поставлен. Поэтому, собственно, переписчики средних веков - почти всегда монахи. У них есть время всему этому научиться и практика.

В итоге, светское письмо в средние века выглядело примерно так. В быту аристократы и купцы писали сами на церах. Для маловажных писем использовали какие-то ходовые материалы типа бересты. А вот когда надо было составить важный документ длительного хранения типа брачного контракта, завещания, жалованной грамоты или письма по серьезному делу - тогда звали специалиста по качественному письму, который, возможно, и материал свой приносил.

Почему мы в этом так уверены? Да потому что когда появились деньги, светские верхи с готовностью переключились на пергамент.

В Париже университет и ученые монахи конкурировали с мирянами за лучший пергамент. С 1307 года король Филипп IV Красивый дал Парижскому университету монополию на книжную торговлю и право забирать у мастеров по выделке пергамента (это уже была отдельная профессия) лучшие листы, чтоб тот не уходил на письма и документооборот богатых мирян.

(Ю.Аммосов, "История инноваций")

А что изменилось к 15 веку (условному "ренессансу")? Да очень просто. Бумажное дело наконец-то вышло на большой масштаб, бумага подешевела и стала доступной. Ну а если есть на чем писать, то и навык письма перейдет из специального в массовый.

В христианскую Европу бумага попала через арабов. Первое бумажное производство возникло, вероятно, на рубеже X-XI веков в герцогстве Амальфи (Южная Италия) ... во Франции свою первую бумагу произвели к 1190 году. В Северной Италии первая местная бумага зафиксирована в 1276 году, а в других странах Западной Европы – в XIV веке.

(там же)

А теперь вопрос: описанная картина "двух видов" письма вам ничего не напоминает?

​​Клиентелизм в глазах смотрящего

Ознакомился с новым исследованием восприятия клиентелистских практик на примере Сербии: давления на рабочем месте, подкупа избирателей, принуждения голосовать уязвимые группы населения, физических угроз и т.д.

Оно основано на данных смешанного опроса (телефон + онлайн) за 2024 год, в котором респондентов спрашивали, существуют ли какие-либо способы неформального влияния на волеизъявление избирателей (закрытый вопрос), и если да, то с какими они знакомы (открытый вопрос).

Его результаты показали, что 34,7% избирателей правящей партии считают, что такие способы есть, так же думают 98% (!) избирателей главной оппозиционной коалиции на последних парламентских выборах и 71% тех, кто не раскрыл свои электоральные предпочтения. Хотя интуитивно кажется, что именно первая группа должна лично сталкиваться с клиентелистскими практиками чаще всего.

Еще более интересным является то, что наибольшая доля положительных ответов была зафиксирована в Белграде и Воеводине — наиболее оппозиционных и экономически развитых регионах страны. Самое очевидное объяснение — в регионах, где правящей партии сложнее выиграть, ей приходится чаще прибегать к соответствующим практикам. Однако куда как более реалистичная причина, которая соотносится с ответами респондентов в разрезе партийных предпочтений — это способность избирателей считывать клиентелистские практики как нечто аномальное, а не нормальное.

Тогда результаты исследования полностью соотносятся с выводами других работ по теме, в которых с помощью экспериментальных опросов пытались выяснять, как инструменты влияния на волеизъявление граждан считываются электоратом. Так, часть таргетируемых политическими машинами избирателей может не воспринимать попытку подкупа голоса как нечто плохое и противозаконное, если она исходит от симпатичной партии. Также опросы о случаях подкупа и принуждения избирателей страдают от эффекта социальной желательности и фальсификации предпочтений, когда респонденты отказываются напрямую признаваться в том, что сталкивались с такими предложениями, из-за страха осуждения или наказания.

Современные механизмы завоевания и удержания власти: силовое, теневое и информационное измерения

Современная стадия элитогенеза провоцирует задавать новые вопросы об актуальных способах осуществления власти современными политическими игроками. Сложные и противоречивые методы, комбинирующие силу и информационную пропаганду, популярны во всех ныне существующих режимах, в том числе, разумеется, и в демократических. Ввиду повсеместной гибридизации, а также совершенствования методов информационно-символического давления на политических конкурентов, вопрос о политической борьбе между конкурирующими силами вновь кажется недостаточно «расколдованным». Чего только стоит непредсказуемое, противоречивое, на первый взгляд нелогичное поведение президента США Дональда Трампа, активно использующего и кнут, и пряник в зависимости от собственного представления о правильном.

Достаточно любопытное представление о том, как осуществляется власть, явно вдохновленное известным политическим философом Мишелем Фуко, представил в своей книге «Власть: радикальный взгляд» Стивен Льюкс, относительно недавно дошедшей до российского читателя.

Первое измерение власти выражает классическое стремление господства одного политического игрока над другим. Навязать свою волю, использовать административный, силовой ресурс для победы над конкурентом — наиболее наблюдаемое проявление политической конкуренции. Такая конкурентная борьба может происходить как в легальном поле, так и, мягко говоря, в не очень легальном. В качестве примера можно вспомнить победу Ельцина над Зюгановым при помощи контроля над избирательными участками или конституционный кризис 1993 года.

Второй уровень комбинирует первое и второе измерение, которое в большей мере проявляется в скрытой, теневой сфере политики. Конкурирующий игрок A оказывается настолько сильнее, изобретательнее и ресурсно обеспеченнее, что незаметно для других полностью выбивает стул из-под оппонента B так, что встать не представляется никакой возможности. Речь идёт о прямой зачистке политического пространства так, чтобы политический конкурент не имел никакой возможности переиграть другого. Достигается это формированием такой политической среды, чтобы любые политические альтернативы просто не могли туда встроиться. Для этого используются не только разного рода политико-административные ограничения, лишающие возможности на законодательном уровне продвигать конкурирующим политикам те или иные политические проекты, но и разного рода идеологические/ нарративные инструменты, эффективно убеждающие граждан поддерживать вытеснение политических конкурентов в нелегальное поле. Обычно таким образом победа главного кандидата на выборах достигается задолго до начала электоральных процессов.

Третье измерение власти комбинирует два предыдущих, совмещая их со стратегией подавления политической конкуренции в зародыше — на уровне общественных представлений о политическом. Делается это через формирование политической повестки, через влияние на ценности гражданина. При помощи информационного воздействия конструируется такая информационная среда, в которой гражданин на уровне собственных убеждений соглашается с устранением политических альтернатив при помощи самых разных политических технологий, связанных с апелляцией к политическим мифам, идеологемам, нарративам, историческим «аргументам». Таким образом формируется широкая лояльность граждан к политическим решениям, долгосрочно распространяющаяся на целые поколения через семью, школу, армию, университеты и т. д.

В итоге мы получаем нехитрый трёхмерный подход устранения политических конкурентов, целью которого прежде всего выступает осуществление и удержания власти.

1. Силовое измерение;

2. Теневое измерение;

3. Информационное измерение;

Хороша и полезна эта оптика во многом потому, что довольно удачно, на наш взгляд, адаптирует важные, но очень сложные и абстрактные идеи постструктурализма в более понятное и, что главное, измеряемое русло, ведь каждый из этих уровней можно операционализировать и использовать для анализа политических процессов.

Подписаться на Заметки на полях

Прочитал в https://www.vedomosti.ru/politics/articles/2025/10/08/1145382-formulu-doveriya-k-vlasti —

Сочетание таких факторов он придумал облечь в формулу: «доверие равняется честность плюс возможности плюс мотивация поделенное на дистанцию». По его словам, у этой формулы два измерения: коммуникативное и деятельностное.

Разумеется, у меня возникли три вопроса:

1. В каких единицах измеряется дистанция от власти?
2. Почему зависимость доверия от дистанции линейная, а не квадратическая?
3. Почему честность, возможности и мотивация суммируются (то есть имеют общую размерность)?

Косвенно же получается интересный вывод: что максимальное доверие к власти у приближенных к ней, а на самой дальней периферии - доверие минимальное. Интересно, кстати, простирается ли измерение доверия за границы РФ или нет.