Кооперация представляет собой более высокий социальный тип, чем коллективизм, ибо коллективизм является организацией, основанной на принудительной власти большинства над меньшинством, между тем как кооперация является типом вполне свободного хозяйственного и общественного союза.

Конечно, современная кооперация, основанная на наемном труде, кооперация, платящая проценты на капитал, кооперация, эксплуатирующая рабочего и охраняющая интересы мелкого собственника, очень далека от того общественного идеала. Но современный облик кооперации есть результат приспособления кооперации к той социальной среде, в которой она возникла, — к среде капиталистического общества. В кооперации, однако, заложены основы и совершенно иного хозяйственного строя, стоящего выше не только капитализма, но и коллективизма.

Этот новый, свободный хозяйственный строй возник, в виде кооперации, уже в пределах капиталистического хозяйства, которое развивается, таким образом, в двух различных направлениях; с одной стороны, в сторону коллективизма, государственного социализма; с другой стороны, в сторону свободных анархических хозяйственных союзов, выражением чего является кооперация.

<...>

Общество должно до конца превратиться в добровольный союз свободных людей — стать насквозь свободным кооперативом.

Июль 1917-го. Уже третий год весь мир охвачен войной, в которую втянуто большинство стран Европы. России победы и поражения тех лет уже стоили более семисот тысяч солдатских жизней, не считая более трех миллионов раненых и четырех миллионов пленных. На фронте только что завершилось последнее крупное наступление русской армии. Оно оказалось крайне неудачным. Общие потери составили около шестидесяти тысяч человек. Солдаты совершенно не желали воевать, они требовали возвращения домой, к своим семьям. На улицах столицы России, Петрограда, тоже гремели выстрелы. Сотни тысяч людей вышли на улицы. Над толпами развевались черные флаги анархистов и красные знамена самых радикальных социалистических партий. Демонстранты требовали завершить войну, отказаться от завоевательной политики, вернуть с фронта солдат. Наконец требовали они и отставки утратившего поддержку Временного правительства и передачи власти в руки Советов рабочих, солдатских, матросских и крестьянских депутатов.

<...>

Анархист, враг государства, отрицающий любую власть, выступает… на Государственном совещании. Все это вызывает недоумение его вчерашних учеников. Тех самых, которые выходят на улицы Петрограда и других городов. И ждут от него ответа на вечный и простой вопрос: «Что делать?» «Мы в душе осудили своего старика за его участие в этом совещании, думая, что он из бывшего учителя революционной анархии превращается в сентиментального старца»[6], – напишет Нестор Иванович Махно, будущий лидер украинских крестьян-повстанцев, выступивших под анархистскими лозунгами, а пока пытающийся строить анархическое общество в одном отдельно взятом городке Гуляйполе.

<...>

Чтобы понять это, стоит обратиться к его жизни.

<...>

Научные книги и статьи Кропоткина публикуются на множестве языков. Его работы выходят на страницах ведущих научных журналов мира. Экономические воззрения Петра Алексеевича, представления о новых путях технологического развития, о гуманизации производства, об универсальном образовании не только достигают самых отдаленных стран, где никогда не слышали ни слова об анархизме, но и обсуждаются в среде, далекой от любой революционности. Кропоткина можно по праву причислить к мыслителям, которых следует считать предтечами или даже основоположниками теории постиндустриального общества…

Основная идея классического либерализма заключается в оппозиции ко всем формам государственного вмешательства в личную и социальную жизнь, кроме предельно ограниченных и минимальных. Этот тезис достаточно хорошо нам знаком. Тем не менее аргументация, приводящая к этому заключению, известна не столь широко, а я считаю, что в данном случае ход рассуждений гораздо важнее вывода.

Одно из самых ранних и наиболее блистательных толкований этой позиции содержится в книге Вильгельма фон Гумбольдта[1] «Идеи к опыту определения границ деятельности государства», написанной в 1792 г., но опубликованной лишь шестьдесят лет спустя. С точки зрения Гумбольдта, государство стремится «превратить человека в инструмент обслуживания собственных, произвольно выбранных целей, никак не учитывающих его собственные намерения»¹, а поскольку люди по своей сути – свободные, ищущие, самосовершенствующиеся существа, следовательно, государство – глубоко антигуманный институт. А это значит, что деятельность и само существование государства в конечном итоге противоречат полноценному гармоничному развитию человеческого потенциала в его богатейшем многообразии и поэтому несовместимы с тем, что Гумбольдт и, уже в следующем веке Маркс, Бакунин, Милль[2] и многие другие рассматривали как истинную цель человека. (И скажу для протокола: лично я убежден, что это очень точное описание.)

<...>

Вторая фундаментальная точка зрения, которую я хочу обсудить, – либертарианское социалистическое видение государства. Один французский писатель, проявлявший определенные симпатии к анархизму, писал, что «анархизм штука крепкая – и, подобно бумаге, он все стерпит»¹⁸. Анархизм бывает всех цветов радуги, но меня в данном случае интересует конкретный вариант, а именно анархизм Бакунина, который писал в своем манифесте 1865 г.: «Чтобы быть анархистом, нужно прежде стать социалистом». Меня интересует анархизм Адольфа Фишера, одного из мучеников Хeймаркетской бойни 1886 г.[4], считавшего, что «каждый анархист является социалистом, но не каждый социалист обязательно анархист»¹⁹. Последовательный анархист должен противостоять частной собственности на средства производства. Такая собственность, как верно заметил Прудон, разумеется, есть форма воровства²⁰. Но последовательный анархист будет выступать и против «организации производства государством. Это означает государственный социализм, когда производством управляют государственные чиновники, а в торговле руководят менеджеры, ученые и служащие. <…> Цель рабочего класса – освобождение от эксплуатации. Этой цели невозможно достичь, просто заменив буржуазию новым управляющим и правящим классом. Такое возможно, лишь если сами рабочие возглавят производство, в той или иной форме рабочих советов»²¹. Эта цитата, к вашему сведению, из сочинений марксиста левого толка Антона Паннекука[5], и, действительно, радикальный марксизм, который Ленин назвал «детской болезнью левизны»²², сливается с анархистскими течениями.

Администрация Буша объявила результаты переговоров успехом внешней политики США. Суть лихо закрученной интриги состояла в том, что Северная Корея, столкнувшись с потенциальной угрозой изоляции от мирового сообщества и угрозой тяжелейших санкций, была вынуждена отступить. То, что произошло на самом деле, очень отличается от официальной версии США и очень поучительно с точки зрения того, каким образом можно разрядить кризисы, подобные кризису в Северной Корее.

<...>

В Организации Объединенных Наций ведется дискуссия о политических инициативах, целесообразность которых может показаться бесспорной: создание международных процедур для предотвращения серьезных преступлений против человечества.

Процедура получила название «Обязанность защищать» (Responsibility to Protect, или R2P). Ограниченная версия R2P, принятая на Всемирном саммите ООН в 2005 г., подтвердила права и обязанности государств – членов ООН, которые были приняты или в ряде случаев реализованы в прошлом.

Тем не менее мирные обсуждения R2P или ее ближайшей «родственницы», «гуманитарной интервенции», регулярно прерываются грохотом скелета в шкафу – реальными событиями.

Существует несколько принципов, которые на протяжении всей истории действуют всегда и повсеместно. Один из них сформулирован Фукидидом и звучит так: сильные поступают так, как хотят, а слабые страдают, как и должны. Другим принципом является то, что практически каждое применение насилия в международных делах сопровождается пышной риторикой о защите страдающего населения страны, в которую происходит вторжение, а также фактическими подтверждениями этих страданий.

<...>

Для палестинцев теперь есть два варианта развития событий. Первый: Соединенные Штаты и Израиль откажутся от своей однобокой политики, которой они придерживались последние 30 лет, и примут международное соглашение в отношении сосуществования двух государств в соответствии с международным правом и, кстати, с пожеланиями большинства американцев. Это не является невозможным, хотя эти два ушедших в отказ государства прилагают все усилия, чтобы не допустить именно такого сценария. Второй сценарий США и Израиль фактически реализуют сегодня. Палестинцы будут отправлены в поселения-тюрьмы в Газе и кантонах Западного берега, отделенных друг от друга израильскими поселениями и инфраструктурой, где будут пребывать в полной изоляции, в то время как Израиль захватит долину реки Иордан.

Если общество перестает быть аполитичным, происходит «кризис демократии, который необходимо преодолевать через реформирование институтов, ответственных за „воспитание молодежи“, — школ, университетов, церквей и пр. Также посредством установления государственного контроля СМИ, если недостаточно самоцензуры»{8}.

Подобные взгляды восходят к авторитетным конституционным источникам. Дж. Мэдисон полагал, что власть необходимо отдавать в руки наиболее состоятельным (людям, которых можно назвать «солью нации»), наиболее успешным гражданам, которые понимают, что основной задачей правительства является «защита процветающего меньшинства от нападок большинства». Мировоззрение Мэдисона было докапиталистическим. Он верил, что просвещенный правитель и «благонамеренный мыслитель», призванные управлять, смогут «распознать ключевые интересы своей страны» и защитить их от вреда, наносимого им демократическим большинством. Мэдисон полагал, что можно избежать вреда посредством введения системы разделения властей, которую он сам и разработал. Позднее он с опасением заключал, что с увеличением числа тех, кто «готов работать при любых условиях, но в глубине души лелеет надежды о более справедливом распределении благ», могут возникнуть серьезные социальные потрясения. На протяжении современной истории важнейшую роль играли конфликты, «кто будет править и как».

<...>

Современные мировые угрозы повсеместно вызывают довольно сильное беспокойство. В феврале 2002 года в «Бюллетене научного общества ядерных исследований» появилась ошеломляющая статья, в которой говорилось о начале «обратного отсчета конца света», что повергло в ужас многих еще до опубликования администрацией Дж. Буша «Отчета о реализации положений Национальной стратегии безопасности и Ядерной стратегии США». Стратегический аналитик Майкл Крепон в результате анализа ряда факторов пришел к выводу, что конец 2002 года «был самым опасным моментом, после ракетного Кубинского кризиса 1962 года». Правительственная рабочая группа в результате своей деятельности заключила, что «американская нация в ближайшее время вступит на путь суровых испытаний [в связи с тем, что мы] готовимся к борьбе с беспощадным врагом [Ираком], у которого в наличии, вероятно, имеется [оружие массового поражения]». Существует распространенное мнение, что угрозы такого рода усугубляются в длительной перспективе, учитывая легкость, с которой участники международных отношений прибегают к использованию военной силы{137}.

Причины этих опасений заслуживают самого пристального изучения, хотя узость взглядов может привести к неправильной оценке. Можно установить с большой долей вероятности предпосылки этих опасений, если рассмотреть, в чем заключалась «опасность» Кубинского кризиса. Опасность представляла неизвестность, непредсказуемость приближающейся катастрофы.

Этот проект опирается на самоуправление местных сообществ и организуется в форме открытых советов, городских советов, местных парламентов и больших конгрессов. Агентами такого самоуправления являются сами граждане, а не государственные органы власти. Принцип федерального самоуправления не имеет ограничений. Он даже может быть продолжен через границы, чтобы создать многонациональные демократические структуры.

Справедливое перераспределение экономических ресурсов, находящихся в настоящее время в распоряжении государства, чрезвычайно важно для процесса освобождения общества. Экономические ресурсы не должны стать инструментом в руках государства для оказания давления на людей. Экономические ресурсы - это собственность не государства, а общества.

Великих Адмиралов избирали на срок в один год, а в собрании участвовало 14 или 16 капитанов. Производились назначения на бюрократические посты – таможня и акцизное управление, чиновники в порту, стражи правопорядка (этот удел был не слишком эффективным, как можно заключить) и т. д. – однако при этом существовало ясное и очевидное стремление предотвратить закостенение или даже стабилизацию политической власти в сколько-нибудь существенной степени. Очевидно, что андалусийцы и корсары предпочитали изменчивый порядок вещей – вплоть до уровня турбулентности. Все попытки установить реальный контроль хотя бы в Рабате и Касбе наталкивались на немедленные вспышки насилия.

<...>

За вероятными исключениями венецианской или нидерландской олигархических республик и тайффе в Алжире, у корсаров не было никаких реально существовавших образцов для их демократического эксперимента. Однако идея республики витала в воздухе – и к 1640 году она воплотится в европейской истории революциями в Англии, затем в Америке, а затем во Франции. Было ли исторической случайностью, что всему этому должна была предшествовать Республика Сале? Или, может быть, мы должны переписать историческую последовательность, чтобы читать так: Сале, Англия, Америка, Франция? Эта мысль способна смутить: мавританские пираты и ренегаты, перешедшие в ислам, как тайные праотцы Демократии. Уж лучше её не развивать.

В то время, как государственный коммунизм обещает все всем, а на деле только мешает созидательному почину личности и тем понижает как производительность труда, так и общий уровень благосостояния, взаимное страхование, исходя от свободной личности, способствует скоплению общественных богатств и этим путем повышает средний уровень благосостояния трудящихся, и их обеспеченность.

Государственный коммунизм неосуществим в международной форме и несовместим с федерализмом, так как он тяготеет к хозяйственной централизации производства не только в национальном, но и в мировом масштабе. Государственный коммунизм по своей сущности империалистичен.

Кооперативный же коммунизм, — взаимное страхование, — напротив, не связывает свою судьбу с территориальными границами. Возникая повсюду, он переплетается в сети вольных союзов на истинных федеративных началах, объединяется через государственные границы и способен проникнуть мирным путем в жизнь даже отсталых народов, тогда как государственный коммунизм фактически исключает последние из сферы своего влияния, устанавливая „дружественные“ отношения с правительством таких азиатских деспотов, как афганские эмиры.

Истинный международный федеративный коммунизм осуществляет анархическая кооперация, а не государственный социализм.

Несмотря на тот огромный по масштабам сценарий, где проходили жизнь и деятельность Дуррути, мы постарались показать его человеческую личность, пронизанную той постоянной присущей ему страстью, то есть его эпоху, ту общественную среду, из которой он вышел и против которой боролся, горя желанием в корне изменить её. Человек представляется творцом истории и одновременно её произведением.

Мохандас К. Ганди был убежден, что большая часть насилия в обществе и в нашей личной жизни происходит из-за пассивного насилия, которое мы совершаем друг против друга. Он описал эти акты пассивного насилия как «Семь ошибок». Дед дал мне этот список в 1947 году, незадолго до того, как мы покинули Индию, чтобы вернуться в Южную Африку, где мой отец Манилал, второй сын Ганди, и моя мать Сушила работали над ненасильственными переменами.

Следуя индийской традиции добавлять свои знания к древней мудрости, передаваемой из поколения в поколение, и в соответствии с тем, что дед говорил и писал об ответственности, я добавил восьмой пункт к списку ошибок.

Кратет пришёл на рыночную площадь и, видя, как одни продают, а другие покупают, сказал: «Вот люди! Делают прямо противоположное и считают себя счастливыми. А моё счастье состоит в том, что я свободен и от того и от другого — не продаю и не покупаю»

И хотя окружающее нас сегодня общество захвачено идеей поклонения вещам и, видимо, будет продолжать на них молиться, это не означает, что каждая отдельная рожденная в этом обществе душа обязана делать так же. Ибо, если мои соседи считают погоню за долларом единственным стоящим делом, пусть даже все они так думают, – это не означает, что и я должна гнаться за долларом.

И пусть все мои соседи убеждены, что им необходимы горы ковров, мебели, часов, фарфора, хрусталя, гобеленов, зеркал, нарядов, драгоценностей — и прислуга, чтобы ухаживать за всем этим; а еще детективы, чтобы те присматривали за прислугой; и судьи, чтобы судить воров; и, конечно же, политики, что будут назначать этих судей; и тюрьмы, где будут наказывать виновных; и надзиратели, что будут следить за тюрьмами; а еще налогоплательщики, чтобы было с кого собирать деньги на зарплату надзирателям и на жалованье для самих сборщиков налогов; а еще им необходимы прочные дома, чтобы хранить это жалованье и чтобы никто не смог его присвоить, — и, таким образом, чтобы содержать это полчище паразитов нужны те, кто будет на них работать и делать взносы.

Но разве подобное желание моих соседей является достаточно веской причиной для того, чтобы и я посвятила себя такой же бесплодной глупости? И, склонив шею, потворствовала продолжению этого пошлого представления?