Я хотел тебя спросить, — Джейс решает увести их разговор в другое, более приятное русло, — неужели ты все на свете можешь обосновать с научной точки зрения и представить в виде формул?

— Возможно, — улыбается Виктор.

— Даже запах дождя?

Забыв про то, что насквозь промок, Джейс делает подходит к Виктору, чувствуя, как их окутывает ароматом сирени.

— Знаешь, — Виктор убирает с лица намокшую прядь волос. — В этой жизни можно объяснить многие вещи с помощью науки, дать им обоснование. Даже не одно. Но есть вещи, которые просто надо почувствовать.

Джейс ничего не отвечает. Только улыбается, наслаждаясь моментом. Даже несмотря на дождь и промокшие лепестки, прилипающие к рукам, он чувствует, что есть то, что невозможно объяснить или вывести теоремы — странное теплое чувство, которое он испытывает, находясь рядом с Виктором.

Застыв и не дыша, они оба смотрели друг на друга, и ни один из них не смел моргнуть, боясь потерять друг друга из поля видения, а солнце тем временем становилось всё ярче, и всё краше оно становилось в загадочных глазах темноволосого юноши, светящихся из-под длинной чёлки, что падала ему на лицо. Скиталец смотрел на Широ в упор, но ничего не говорил и даже не спрашивал, словно Широ внезапно слился с природой, слился с воздухом и необъятным ветром, кружившим вокруг, и тут до Такаши донеслась затаившаяся мысль: он спутал красивый отблеск хрустальных глаз на солнце с слепотой Скитальца. Эта мысль стала ещё отчётливее, когда незнакомец протянул вперёд руку, ощупывая себе путь, но, поняв, что вокруг ничего нет, он опустил руку. Дальше парень боялся идти, поэтому осторожно повернулся на босых ногах и побрёл назад, оставляя за собой еле заметную тень и шум.

— Ну, пожалуйста, только губы!

— Нет.

— Ладно, тогда только глаза!

— Джейси…

— Ну, Ви… — Голос упрямый, на губах лёгкая улыбка, в руках — тонкая кисть, которой она уже несколько минут вертит в пальцах — Виктория наблюдает за этим лениво, изредка отвлекаясь от чтения. Джейси протягивает её имя — сокращает до усталого закатывания глаз, — на выдохе, с той своей фирменной кокетливостью, которая сводит с ума толпы, но на Викторию почти не действует. Почти.

— Это не займёт много времени.

Та вздыхает, закрывает книгу, отложив её на край стола, и с лёгким раздражением (и скрытой нежностью — куда без неё) поднимает взгляд. В нём — доверие смешивается с чем-то нервным.

— Ты же знаешь, что я не люблю макияж.

— А я люблю касаться тебя.

— Ты кто такой?

— В вашем понимании я демон — существо проклятого происхождения, обреченное жить вечность, наблюдая за страданиями людей, которые мы же отчасти им и посылаем, — мужчина, стремясь ускорить процесс объяснения происходящего, указал пальцем на небольшое круглое зеркало на стене, и на мгновение отражение сменилось на изображение мужчины лет сорока, распятого за руки и ноги и вертящегося прямо в центре гигантского костра голубого пламени.

— Оке-е-ей, — Нобара медленно кивнула, с усилием переводя взгляд с зеркала на гостя, — а здесь ты что забыл? В моей квартире, в смысле.

— Ты меня призвала. Контракт уже заключен, поэтому я лишь озвучу условия. Для начала…

— Кто тебя призвал?

— Ты.

— Я просто искала название сыра для лазаньи! Тебя зовут Моцарелла? Или, может, Сулугуни?

Фэй Ду был свято уверен, что не способен полюбить. Его эмоции были слабой рябью на спокойной глади вечно холодного озера, иной раз он не был даже уверен, что ощутил какой-то внутренний толчок, а не попытался надеть маску, чтобы убедительно поддержать диалог. Заключения, к которым он приходил, его умение «читать людей», ощущались не эмпатией, а сухим анализом. Он считал себя достаточно внимательным, чтобы замечать нюансы, которые были упущены другими, не более того.

Но Ло Вэньчжоу слишком часто оказывался тем, после общения с кем у него появлялись трудности с сердечным ритмом и дыханием.

Руки у Силко трясутся. Руки у Силко пахнут серой, железом и керосином, который они вместе, не далее чем прошлой ночью, вливали в бутылки с зажигательной смесью. Противный запах, мерзкий.

Вандер поворачивает голову вправо и порывисто, глубоко вдыхает — впитывает в себя, старается запомнить отвратительный запах, который с этого самого дня вечно будет напоминать о том, что все они сделали, — о том, что назад пути больше нет.