Директор проектов Дивизиона развития креативной экономики АСИ, основательница галереи Soulmate Евгения Мирук о том, как Федеральный закон «О развитии креативных (творческих) индустрий в Российской Федерации» создаёт положительную динамику в развитии творческой среды

Юрист Екатерина Кошевая о значимости депонирования

Сооснователь ХУДОЖНИКИ/ARTISTS Вероника Коржевская о планах по развитию платформы и востребованности российских художников на международном рынке искусства

У писцов и художников — со времён античности и до Новых времён — в распоряжении была уйма самых разнообразных чернил. Но основными были три вида: сажевые чернила atramentum, чернила из растительного сырья incaustum и «железные чернила».

Сажевые чернила были изобретены первыми, наиболее широко распространились по всему миру и используются до сих пор.

Русские писцы X–XII веков называли чернила atramentum — «чернилами копчёными», поскольку для их изготовления нужно было коптить на медленном огне под крышкой какую-нибудь смолу, например ладан или камедь. Осевшая изнутри на крышке сажа и шла в чернила.

Для изготовления чернил из растительного сырья в ход шли бузина и черника, ореховая кожура и каштаны, но чаще всего дубовые орешки-галлы — шарообразные наросты на нижней поверхности листьев дуба, заражённого личинками орехотворки.

Сначала нужно было получить из размолотого сырья отвар, потом хорошенько уварить его, высушить загустевшую массу на солнце, растереть в порошок и получить заготовку для чернил, которые в Европе назывались incaustum, а на Руси «чернила варёные».

Третий вид чернил, наиболее любимый писцами за их стойкость и металлический отлив, готовился на железных опилках, медном или железном купоросе, который на Руси ещё называли «зелёным» или «сапожным».

В Средние века в Европе, на Кавказе и в Малой Азии существовало более 50 рецептов железных чернил. Русские писцы изобрели собственный: смесь измельчённых дубовых орешков и железных опилок месяц настаивали в тёплом месте в квасе или кислых щах, подкармливая «пошлым» (прокисшим) мёдом. В конце «ради утверждения», то есть для закрепления раствора, добавляли в готовые чернила вишнёвую камедь. А назывались такие чернила «добрыя».

При производстве «добрых чернил» оставался осадок, так называемое «чернильное гнездо». Им очень дорожили, пополняли «свежим приливом» — концентрированным отваром ольховой или дубовой коры, и таким образом получали новые порции чернил на протяжении следующих пяти, а то и десяти лет.

#Палитра_ARTISTS
#ПлатформаХУДОЖНИКИ
#Фондкультурныхинициатив
#Грантдлякреативныхкоманд

Глядя на кошек, изображённых на средневековых картинах, фресках и иллюстрациях, можно подумать, что их рисовал человек, никогда в жизни не видевший настоящую кошку и имевший лишь описание с чужих слов.

На самом деле с кошками на этих картинах как раз всё в порядке. Просто мы смотрим на них с точки зрения современного человека, а смотреть нужно с точки зрения того, кто жил в те времена.

Дело в том, что в Средневековье к кошкам было достаточно предвзятое отношение. Собака была верным другом человека, а кошка мало того, что «ходила сама по себе», так ещё с определённого момента стала спутницей ведьм и колдунов.

Средневековые художники рисовали людей и собак практически безликими, на мордах же кошек можно было увидеть весь спектр эмоций: от ехидства до лени или жадности. Таким образом художники показывали все человеческие пороки через призму кошачьей морды.

Например, если рассматривать кота с короной из немецкого рукописного гербовника Шайблеров, созданного примерно в конце XV века, то можно заметить, что кот весьма доволен собой. Его морда показывает одновременно невежество, озорство и явное превосходство над другими, потому что у него есть корона, а значит, и власть. Глядя в эти наглые кошачьи глаза, любой средневековый крестьянин должен был бы задуматься: а может ли такой кот быть хорошим королём? Нет, конечно.

Но может быть, средневековые художники попросту не умели рисовать? Забыли всё, чего достигло искусство в Античности?

На самом деле умели, и очень даже хорошо. Просто искусство не существовало само по себе. Оно должно было отражать настроения в обществе, взаимоотношения черни и власти, быть проводником идеологии правящей элиты.

В средневековом обществе простые люди должны были быть кроткими и смиренными, поэтому и изображали их с «пустыми» лицами. А все человеческие грехи показывались через морды котов. Их странные, иногда дурацкие мордочки с глазами-бусинками использовались для чёткого разграничения между ересью и правильной верой, а заодно и для того, чтобы лишний раз напомнить: кошки — это служители ведьм.

В посте изображён фрагмент из гербовника Шайблеров. Ныне гербовник хранится в Баварской государственной библиотеке в Мюнхене.

#Творческаяконвергенция
#ПлатформаХУДОЖНИКИ
#Фондкультурныхинициатив
#Грантдлякреативныхкоманд

Павел Третьяков и Николай Ге принадлежали одной эпохе, оба истово любили искусство, во взглядах на которое у них было много общего. Однако отношения между ними складывались достаточно напряжённо – сближения чередовались с резкими охлаждениями. Причина заключалась в том, что Павлом Михайловичем, человеком достаточно жёстким и практическим, двигала не просто страсть коллекционера, но забота о судьбе своего собрания, а Ге, уникальный живописец и страстная натура, с годами всё более и более видел себя не столько художником, сколько проповедником нравственных истин. Не удивительно, что при жизни Николая Николаевича, Третьяков приобрёл всего десять его живописных работ. Одиннадцатая – эскиз «Выхода с Тайной вечери» – был подарен коллекционеру самим художником.

Чем дальше, тем противоречия во взглядах становились резче, однако оба, не отрицая их, по-прежнему высоко ценили друг друга. После ухода художника из жизни Третьяков признавался:

Что же касается его произведений, в частности, более всего люблю «Тайную вечерю», потом «Петра с Алексеем», «В Гефсиманском саду», «Выход с Тайной вечери» [эскиз]…

К этому Павел Михайлович добавлял ещё портреты Толстого, Герцена и известного физиолога доктора Морица Шиффа. В остальном меценат был категоричен:

…других его картин я не понимаю.

Между тем, Третьяков принял в дар тридцать шесть работ Ге от его сына, Николая Николаевича-младшего, опасавшегося, что после смерти отца, его наследие, в особенности самая спорная его часть, созданная в последний период творчества, может безвозвратно погибнуть.

Николай Ге искренне восхищался Третьяковым, отдавая должное его решению сделать свою коллекцию национальным общедоступным музеем. Когда летом 1892 года Павел Михайлович передал Москве бесценное собрание, куда вошла и коллекция его брата Сергея, художник отправил ему восторженное письмо:

Вы самый дорогой наш товарищ.
Когда искусство реальное, современное, наше родилось с нами, Вы нас поддержали своей чистой, благородной, любящей критикой, Вы первый высказали без слов, а делом, что Вы цените и любите наше искусство.

В апреле 1894 года в Москве был созван 1-й съезд русских художников, поводом для которого и стала передача собрания Третьяковых Москве. Николай Ге выступил на нём с яркой речью «О искусстве и любителях», где уже публично поблагодарил выдающегося мецената:

Павел Михайлович Третьяков не есть только коллектор, это есть человек, любящий искусство, высоко просвещенный, любящий художника, любящий человека и умеющий отказаться от своих личных вкусов. Он мне сам заявил, что не только приобретает те вещи, которые ему нравятся, но даже и те, которые ему лично не нравятся, но он считает обязанностью не исключать их из школы, к которой они принадлежат.

И рассказал собравшимся о том, как Третьяков, не коллекционируя скульптуру, тем не менее, приобрёл «Ивана Грозного» скульптора Марка Антокольского, буквально избавив того от голодной смерти. Как известно, статуя стала знаменитой, и кто знает, как сложилась бы её судьба, если бы не Третьяков.

В посте изображена картина Николая Ге «Выход Христа с учениками с Тайной Вечери в Гефсиманский сад». Произведение хранится в Третьяковской галерее.

#ПрочтениеЖивописи
#ПлатформаХУДОЖНИКИ
#Фондкультурныхинициатив
#Грантдлякреативныхкоманд

Знаменитый швейцарский часовщик Пьер Жаке-Дро стал известен не только благодаря часам. Он произвёл самую настоящую революцию в производстве автоматонов. Это были не простые игрушки. Снаружи такой автоматон был произведением искусства, а внутри – чудом инженерной мысли.

Автоматоны Пьера Жаке-Дро – это Музыкант, Художник и Каллиграф.

Музыкант представлял из себя девушку, играющую на органе. Чем этот музыкальный автоматон отличался от всех подобных музыкальных игрушек? Девушка не проигрывала заранее записанные мелодии. Она действительно играла на органе. Пальцы автоматона нажимали на самые настоящие клавиши. При этом девушка «дышала», двигала головой и руками, а глаза следили за пальцами, прямо как у настоящего музыканта. Робот мог сыграть на выбор одну из пяти мелодий. Примечательно, что все мелодии были написаны сыном часовщика.

Художник был немного проще девушки с органом. Он мог нарисовать одну из трёх картинок: Людовика XV с его собачкой, Марию Антуанетту и Людовика XVI или купидона, управляющего колесницей, в которой вместо лошадей были бабочки. При этом автоматон периодически недовольно ёрзал на стуле, а также мог сдувать пыль с карандаша.

Самым сложным автоматоном был Каллиграф. Он мог писать практически любые тексты, если они были закодированы заранее и не превышали объём в 40 букв. Робот аккуратно выводил буквы, периодически обмакивал гусиное перо в чернильницу, а затем стряхивал его, чтобы не замарать бумагу. Механизм Каллиграфа состоял из 6000 деталей. Это больше, чем у Художника и Музыканта вместе взятых!

Сегодня все три куклы хранятся в музее Истории и искусства в Нёвшателе.

Компания, основанная Жаке-Дро, до сих пор существует. Более того, любой желающий может заказать своего собственного автоматона-каллиграфа. Правда, делать его будут около года. Очень уж сложная и кропотливая работа.

#Творческаяконвергенция
#ПлатформаХУДОЖНИКИ
#Фондкультурныхинициатив
#Грантдлякреативныхкоманд