Как возник человек и мозг неизвестно: то ли медленно и натужно слепились из земных частиц, то ли Земля, блуждая в космосе, наткнулась на них случайно. Но вот что доподлинно – когда-то они жили-были порознь. У прапрапра-человека было прекрасное тело: мышцы на загляденье, сила их была немереная. Хотя и не Шварценеггер, но мужик был крутой. Мозгов же у него было не так, чтобы мало, но вообще-то не очень густо. Их вполне хватало, чтобы обложить мамонта, найти сухую пещеру и поддерживать огонь, зажженный молнией. Умел выламывать увесистые дубины. Не более того – фантазии, увы, не хватало. Ни колеса прапрапра-человек со своим маленьким мозгом не смог изобрести, ни лука со стрелами… Словарный запас – меньше некуда. Короче говоря, тело было явно не по мозгу.

А где-то рядом обитало другое существо. Оно также было двуногим, но хилым, невзрачным, силенок едва на маленькую зверушку, да на корешки с ягодками. Маленькое тельце постоянно мерзло, хотя рядом бегали шкуры с прекрасным мехом. Да как их добыть? Мозг же ему достался что надо: с двумя полушариями, множеством извилин и глубоких борозд. Кора – в палец толщиной, лимбическая система с ретикулярной формацией на загляденье. В нем нашлось место даже гипоталамусу. Мозжечок был несколько маловат, но этот хиляк больше ползал, чем прыгал. Так что ему и такого мозжечка было за глаза.

Но вот проблема – как только мозг ставил этому хиляку задачу из двух-трех условных рефлексов, тот нередко от изнеможения падал на землю. От натуги прямая кишка, бывало, выпадала, а то и в торпор впадал. Однако же плотно набив брюшко, он любил пускаться в рассуждения. Конечно, до Мамардашвили ему было еще далеко, но член-корреспондент Спиркин его бы уже не понял. В конце концов, такое положение – тонкий слой высоких материй, положенный на ежедневный жуткий, мерзкий, животный страх, – мозгу настолько опостылело, что стал он задумываться над своим будущим. Оно было предсказуемым, но, увы, безрадостным – естественный отбор не знал жалости ни к мастодонтам с куриными мозгами, ни к соматическим заморышам с толстым серым веществом! Мало-помалу складывалась доминанта добровольного ухода с дороги эволюции. Мозг все чаще и чаще подводил своего носителя к краю пропасти. Но всякий раз остаток смутной надежды останавливал уже занесенную над бездной ногу. Положение становилось критическим.

В один из вечеров, когда хиляк попискивал в углу пещеры от холода и голода, а отчаянием, казалось, были пропитаны даже стены, нечто туманное протиснулось из-под коры сквозь лабиринты нейронных сетей и стало просачиваться в лобные доли. И вдруг… «Бог ты мой! – удивился мозг. – Да как же раньше я не догадался – надо сменить носителя»! Но как только он представил тех, кто его окружает, стало вновь грустно.

– К саблезубому?.. – передернуло его от одной мысли, что придется управлять этим кровожадным хищником.

– К обезьяне?.. – что-то в этом есть. – Но ей и без меня неплохо живется.

Однажды прапрапра-люди долго преследовали оленя. Он уводил их все дальше и дальше, на территорию, где обитали хиляки. Наконец, они окружили его, свалили на землю ударами камней, добили дубинами, и по округе понеслись зычные крики победителей. Хиляки с удивлением и тревогой взирали на пиршество этих мощных, коренастых двуногих. Пирующие были заняты добычей – часы бега по холмам дали знать свое. Когда стала наваливаться приятная истома, и отяжелевшие веки вот-вот были готовы смежиться, один из молодых прапрапра-людей скосил взгляд на маленькие головки, словно бутончики, качавшиеся за камнями.

– У-у! – встревоженно повернулся он к вожаку.

– А... – спокойно отмахнул он рукой, отвернулся и захрапел.

Что-то интуитивно подсказывало хилякам – эта крутая команда им не враждебна. Но как они изумились, когда, прокравшись на безопасное расстояние, увидели, что гиганты удивительно похожи на них! Конечно, если пропорционально уменьшить их размеры.

Проснувшись, прапрапра-люди обнаружили, что окружены со всех сторон маленькими существами.

– Гы-ы-ы… – беззлобно, но внушительно, зыкнул прапрапра-человек.

– Господи, да вы не волнуйтесь. Мы просто хотели бы познакомиться. Посмотрите внимательно – не кажется ли вам, что мы едва ли не копии, только разного размера? – воскликнул хиляк.

– Чаво, чаво?.. – уставился на него прапрапра-человек, интуитивно потянувшись к дубине.

– Я полагаю, что такая схожая морфология проистекает из нашего генетического родства… – пояснило маленькое существо.

– ???

– Ладно, ладно, извините, спрошу прямо – как у вас с этим? – он постучал кулачком по своей головке.

– С чем? – не понял гигант.

– Да с мозгами же! – воскликнуло маленькое существо.

– Ах, с ними… – выдохнул гигант. – С этим в порядке – не мешают.

После таких слов хиляку стало предельно ясно, что перед ним эволюционное дитя, развивающееся гетерохронно – скелет и мышцы вначале, мозги потом. «Это мой единственный и последний шанс, – подумал мозг хиляка. – Только как убедить его в полезности обмена?»

«Послушай, брат, такому телу, как твое, имеющегося мозга явно мало. Хотя, конечно, избыток пользы не приносит – важна пропорция. Посмотри на нас», – мозг на шаг выставил свое тщедушное тело. «Я много чего могу придумать, но тело не справляется с самыми простыми делами, такой большой я ему просто не нужен. У тебя же все наоборот. Вот, например, твоя дубинка», – притронулся он к суковатой кривой палке внушительного размера.

– Большая… – откликнулся прапрапра-человек.

– Да, брат, большая, но нескладная, ведь у нее центр тяжести ближе к середине, а необходимо его переместить подальше от руки. Сделать это можно вот так, смотри.

Он взял каменный ножик, надрезал им кору у молодого деревца, ловко снял ее и распустил на тонкие полоски. Поднял с земли ровную палку и привязал на ее конец увесистый камень.

– На, попробуй такую. – Гигант недоверчиво взял ее в руку и помахал над головой.

– У-у-у! – удовлетворенно протянул он.

– Ну, вот видишь, я могу очень многое, очень многое, – подчеркнул мозг хиляка.

Все же прапрапра-человек еще долго не мог взять в толк, чего добивается хиляк. Как трудно было вместить в его маленький мозг, что эволюция и конкуренция безжалостны! Что лучше пусть уходит с арены жизни один хиляк с маленьким мозгом, чем оба родича – тщедушное тело с великолепным мозгом и прекрасное тело с редкими и неглубокими извилинами.

Как бы там ни было, обмен состоялся. Что в дальнейшем стало с хиляком, получившим мозг в соответствии с физическими возможностями тела, угадать не трудно – сгинул в пучине эволюции. Но вот прапрапра-человеку с его новым мозгом на первых порах было ох как непривычно. Ну, с дубиной, пращой, каменными ножами, ловчими ямами он освоился стремительно. Сложнее было с добыванием огня – здесь требовалась не столько грубая физическая сила, сколько тонкая моторика. Словом, все новинки, напрямую связанные с материальной стороны существования, прапрапра-человек воспринимал и осваивал более или менее скоро, но успешно.

Однако гиганта порой просто бесило, когда перед охотой мозг приказывал нарисовать на земле оленя и кидать в рисунок камни, да еще стучать кулаками в грудь. Он не мог понять (соответственно и не желал подчиняться), зачем после удачной охоты требовалось становиться на колени, поднимать глаза к небу и нести какую-то околесицу.

Однажды придя в пещеру после не слишком удачной охоты, он обнаружил, что привычный облик его прапрапра-женщины заметно изменился. Настроение и само по себе было неважное, так еще и его женщина зачем-то завязала волосы на затылке в пучок, чего никогда не было прежде.

– Ну, вот что мой дорогой мозг, кончай эти игрушки. Волосы у женщины должны быть распущены. Что это за лошадиный хвост? – взорвался прапрапра-мужчина.

– Понимаешь ли, так гигиеничней, особенно в жару, да и красивей… – попытался оправдаться мозг.

– Ничего не знаю, не понимаю: «гигиеничней, красивее!» – передразнил он в сердцах.

Такие размолвки между ними случались и ранее, но как-то все постепенно улаживалось, хотя мозгу часто бывало обидно. Нет, это не была обида на свое новое тело. Просто мозгу естественно хотелось быстрее и большего: простора, фантазии, острых ощущений. Он понимал, что некоторые новые представления не могло входить в этого гиганта так стремительно, как необходимость ловчей ямы. Но что было делать ему, опередившему свое время?

«Конечно, мы не погибнем, но ведь мне без фантазии жить грустно…» – рассуждал он долгими бессонными ночами. «В сущности, пока не имеет смысла учить его грамоте. Зачем ему летать, если это не доставляет удовольствия? Чего я этим добиваюсь? Всему свое время» – вздохнул мозг.

И вот однажды его осенило. Примерно так же, как и Ньютона, сидевшего под яблоней. «Ночью ведь мы оба почти бездельничаем. Мне приходится держать наготове только слуховые и обонятельные центры. А остальная кора спит себе спокойно, как будто она за день работала до изнеможения…»

Решение созрело мгновенно. «Стоит только затормозить двигательные зоны и отключить блоки памяти, как можно будет оттянуться на всю катушку, – предположил мозг. – День наш, ночь – моя!» Первый же эксперимент прошел на славу: тело безмятежно отдыхало на мягкой подстилке, а мозг чего только не выделывал: парил в небе гигантским грифом, прыгал как кенгуру, купался в огненной лаве. Тело проснулось отдохнувшим, мозг – удовлетворенным.

– Выслушай меня внимательно, мой дорогой носитель, –обратился мозг к нему. – Вот, что я предлагаю…» И он поведал ему о своей идее и проведенном эксперименте.

Тело к этому времени эволюционно и интеллектуально повзрослело настолько, что сразу оценило необходимость компромисса. Так у них и повелось: мозг ночью жил своей мозговой жизнью, нимало не заботясь о реальности, мышцы расслаблялись и отдыхали, не ведая, что происходит там, в этом замечательном, но капризном сером веществе. Только иногда, когда уж фантазии мозга переливались через край, в памяти у прапрапра-человека оставались очертания его ночных похождений. Со временем он обжился с новым положением. В конце концов, колесо и лук со стрелами вполне этого стоили.

Мозг тоже повзрослел и остепенился. Увеличил размер мозжечка, набрался новых безусловных рефлекторных связей. Их накопилось так много, что часть пришлось поместить в подкорковые структуры.

© Л. Н. Медведев

Жизнь вообще смешная. Если я не буду над собой шутить, я начну воспринимать ее слишком всерьез. И тогда моя жизнь превратится в шутку.

- Эх, что-то я совсем постарел...
- Постарел, это когда для связи с тобой требуется медиум.

При желании, счастливым может быть совершенно любой житель нашей планеты. Главное, чтобы желание было достаточно сильным.

Шла как-то добрая фея Моргана по лесу и увидела злого волшебника Мерлина, который не на шутку разбушевался и размахивал мечом. Сердце феи сжалось от жалости, и решила она сделать что-то хорошее для него.
Появилась перед ним и говорит:
— Здравствуй, Мерлин. Я исполню два твоих желания.
— Правда? Любые?
— Да!
— Да я и сам умею, чего пристала-то.
— У меня особый талант и доброе сердце.
— Тогда возьми этот меч и воткни вон в тот камень, чтобы никто живущий не мог его вытащить!
— Исполнено!
— А теперь вытаскивай.

Так Моргана стала злой феей.

Сделал дело — колдуй смело.
Фаерболлом без труда не поджаришь и рыбку из пруда.
Делу — время, а потехе — час соответствующего ангела.

Вот что рассказывают туземцы о том, откуда появилось все.

Однажды, когда ничего и никого еще не было, Адалинда захохотал, и оказался.

Стоило ему засмеяться, как из его смеха что-то появлялось.

Поэтому, когда он засмеялся в первый раз, из его смеха появился Адалинда.

Эта часть мифа туземцев с плоскогорья о творении мира особенно раздражает христианских миссионеров. Они совершенно справедливо указывают, что если Адалинда еще не существовал, то он не мог засмеяться.

На это туземцы отвечают, что больше засмеяться было некому, потому что если бы засмеялся кто-нибудь другой, то ничего не случилось бы, а раз из смеха возник Адалинда, значит, это смеялся Адалинда, и если христианские миссионеры не знают, откуда взялся их бог, то пусть помалкивают и слушают дальше.

Когда из смеха Адалинды возник Адалинда, он обнаружил, что находится нигде. Это его рассмешило, и возникло пространство.

Совершенно пустое пространство выглядело очень забавно, и Адалинда расхохотался от души. Так невежественные туземцы объясняют возникновение звездного неба.

Болтаться посреди неба, где было не на что сесть, было просто смешно. Адалинда хихикнул, и возникла земля.

Адалинда сел на землю, но в темноте он не заметил, что садится на острый осколок камня. Рассмеявшись над своей непредусмотрительностью, Адалинда создал луну и лег спать.

Наутро он осмотрел землю, и засмеялся, потому что уж очень смешно выглядела засохшая земля. Он смеялся до слез, и там, где слезы Адалинды падали на землю, возникали озера, а из его смеха получились реки.

Земля стала набухать от воды, и это так насмешило Адалинду, что он хохотал без перерыва целый день, и из его хохота возникли горы, а когда он всхлипывал от смеха, возникали влажные плоскогорья.

Наклонившись потом к воде, Адалинда засмеялся над отражением своей смешливой физиономии, и из этого смеха возник Килампе Фефе Лидонго.

Вот поэтому-то туземцы никогда и не смеются над своим отражением в воде. Мало ли что...

Килампе Фефе Лидонго получился наполовину из смеха Адалинды, а наполовину из смеха отражения Адалинды в воде. Вот почему он всегда плачет, хнычет и ноет, и стоит ему заплакать, как что-нибудь пропадает.

Туземцы страшно не любят, когда кто-то этим занимается, и поэтому на всякий случай выдирают из брошюр миссионеров те страницы, где говорится о кающихся грешниках.

Некоторые, правда, и остальное выбрасывают но только те, кто умеет читать.

Килапме Фефе Лидонго заплакал, и под ним пропал кусок земли. Адалинде это показалось смешным, и так возник океан.

Килампе Фефе Лидонго барахтался в океане так смешно, что, пока он выбрался на берег, в океане появилась рыба, а на земле деревья и трава. Глядя, как Килампе Фефе Лидонго вылазит на скалы, которые от его слез превращаются в песок, Адалинда смеялся так, что из его смеха появились насекомые, птицы и кролики лететепе. Килампе Фефе Лидонго неуклюже заполз на скалу, и Адалинда засмеялся, глядя на его заплаканное лицо. Из этого смеха получилась морская черепаха, она тоже всегда плачет, когда вылазит на берег.

А Адалинда пошел на плоскогорье, и там увидел свою тень. Тень Адалинды была очень смешной, и он засмеялся, и так возник человек. Правда, у него было три рта, и все три говорили, перебивая друг друга. Адалинда нашел эту болтовню совершенно смехотворной, и засмеялся опять. Из этого смеха получилась женщина, но тоже не совсем такая, как теперь: у нее было две головы.

Тем временем Килампе Фефе Лидонго пришел по следам Адалинды на плоскогорье, и из-за ветвей кустарника увидел людей. Он горько заплакал, но сквозь ветки ему было видно не все, и потому женщина осталась без тела, а у мужчины пропала голова.

Адалинда собрал то, что осталось, и слепил из двух лишних ртов мужчины одну новую голову, а из двух голов женщины другую. Второпях ту, что вышла из двух ртов, он отложил в сторону, а мужчине прицепил ту, что сделал из двух голов женщины. Поэтому, говорят туземцы, настоящий мужчина, прежде чем сделать что-нибудь, думает дважды. Иначе, полагают глупые туземцы, никакой он не мужчина, а так, одно название.

Отмените карму, я на нее сильно опоздаю.

©ДАРА