Концепции параноидно-шизоидного и депрессивного режимов [порождения опыта] представляют собой идеи, заимствованные преимущественно из работ Кляйн и Биона. Концепция диалектики опыта [формирования опыта на основе переключения], основанной исключительно на этих двух режимах, является неполной, поскольку она не учитывает более примитивный досимволический, сенсорно-доминируемый режим, который я буду называть аутистически-прилегающим.
[...]

Аутистически-прилегающая позиция — это примитивная психологическая организация, действующая с самого начала и порождающая наиболее примитивную форму человеческого опыта. Это сенсорно-доминируемый режим, при котором самое зачаточное чувство селф строится на основе ритмичности ощущений (Tustin, 1984), особенно ощущения на поверхности кожи (Bick, 1968). Аутистически-прилегающий режим — это досимволический, сенсорный режим, и поэтому его чрезвычайно трудно описать словами. В этом режиме, ритмичность и опыт сенсорного прилегания создают самую раннюю психологическую организацию. И ритмичность, и опыт прилегания поверхностей являются фундаментальными для самых ранних отношений с объектами: опыта кормления грудью, опыт когда вас держат на руках, покачивают, разговаривают и поют. Этот опыт «связан с объектом» в очень специфическом и очень ограниченном смысле этого слова. Отношение к объекту в этом режиме, конечно, не является ни отношением между субъектами, как в депрессивном режиме, ни отношением между объектами, как в параноидно-шизоидном режиме; скорее, это отношение формы к ощущению окутанности, биения к ощущению ритма, твердости к ощущению резкости границы. Последовательности, симметрии, периодичности, «прижатие» кожи к коже — все это примеры прилеганий, которые являются ингредиентами, из которых возникают зачатки рудиментарного селф (self).

Я хотел бы кратко прокомментировать тенденцию аналитических мыслителей, включая саму Кляйн, превозносить депрессивный режим и очернять параноидно-шизоидный режим. Как указал Эйген (1985), депрессивный режим слишком часто рассматривается как полная реализация человеческого потенциала. Считается, что при депрессивном режиме у человека развивается способность к абстрактной символизации, субъективности и саморефлексии, заботе о других, чувству вины и репаративным желаниям, которые приводят к созданию произведений культуры. С другой стороны, параноидно-шизоидный режим понимается как порождающий психологическое состояние, в котором индивид полагается на расщепление и проективную идентификацию с целью эвакуации чувств и отрицания реальности. Такое понимание этих режимов основано на диахронической концепции отношений между ними и не учитывает фундаментальную диалектическую природу их отношений. Параноидно-шизоидный и депрессивный режимы являются ключевыми для процесса негативации и сохранения контекстов друг для друга. Депрессивный режим — это режим интеграции, урегулирования и контейнирования, и, если ему не противостоять, он ведет к несомненности, застою, закрытости, высокомерию и мертвенности (Bion, 1962, 1963); (Eigen, 1985). Параноидно-шизоидный режим обеспечивает необходимое расщепление связей и открытие замкнутости депрессивной позиции, тем самым устанавливая возможность для новых связей и свежих мыслей. Интегративная направленность депрессивного режима, в свою очередь, обеспечивает необходимую противоположность параноидно-шизоидному режиму, ограничивая хаос, порождаемый фрагментацией мышления, разрывностью опыта и расщеплением селф и объекта.

Изоляция какой-либо части аналитического диалога между пациентом и аналитиком или в аналитическом дискурсе среди аналитических мыслителей приводит к индивидуальному или культурному самоотчуждению. Это не значит, что часть прошлого исчезает; это невозможно, потому что прошлое неизменно. Однако мы можем изолировать себя от нашей истории. История отличается от прошлого тем, что прошлое — это просто совокупность событий, тогда как история — это творение, отражающее нашу сознательную и бессознательную память, наши личные и коллективные изложения, наши искажения и интерпретации прошлого. Изолируя себя от истории диалога, который предшествовал нам и, в некотором смысле, создал нас в настоящем, мы становимся менее способными в полной мере распознавать и понимать самих себя через символы, значения, идеи, чувства, искусство и работу, которые мы создаем. В той степени, в которой мы изолируем себя от той или иной части дискурса, мы становимся омертвевшими, потому что в той же степени мы не существуем для самих себя (т.е. саморефлексивно). Основная цель клинического психоанализа — постепенное восстановление самоотчужденного личного опыта, изолированного от внутриличностного и межличностного дискурса, процесс, который позволяет анализанту более полно осознавать и понимать, кто он есть, и кем он становится. При восстановлении отчужденного анализант становится более живым как субъективное, историческое человеческое существо. Он становится способнее к более полному (менее отчужденному от себя) внутриличностному, а также межличностному диалогу. Он начинает меньше бояться того, что было прежде изолировано, и в этой степени становится более свободным.

Чтобы начать понимать фантазийный опыт младенца, нужно совершить невозможное, попытавшись представить себя вне системы вербальных символов, в которой живут и заперты взрослые, и вместо этого представить себя в системе невербального, сенсорного опыта (включая кинестетический и висцеральный). Этот акт воображения частично включает в себя попытку мыслить без задействования слов. Несмотря на чрезвычайную трудность, с которой мы сталкиваемся, представляя себя в психологическом состоянии младенца, в идее инфантильной бессознательной фантазии нет ничего мистического. Разрыв между инфантильным и взрослым состояниями может быть частично понят в контексте различия той формы и способов символической деятельности, которые используют младенцы, в отличие от детей и взрослых. Тот факт, что инфантильные фантазии не поддаются непосредственному наблюдению, представляет собой не более серьезную теоретическую проблему, чем концепция самого бессознательного, которое по определению ненаблюдаемо. Как и в случае с бессознательным, наблюдаемыми оказываются только производные инфантильной бессознательной фантазии.

Проективная идентификация, как я ее понимаю, позволяет младенцу (точнее, матери — младенцу) перерабатывать опыт способом, качественно отличающимся от всех самостоятельно возможных для младенца. При проективной идентификации проецирующий вызывает у другого чувственное состояние, соответствующее состоянию, которое проецирующий не смог испытать самостоятельно. Объект вовлекается в игру в роли внешней версии бессознательного психологического состояния проецирующего. Когда «получатель» проективной идентификации позволяет индуцированному состоянию оставаться внутри него, не пытаясь немедленно избавиться от этих чувств, пара «проецирующий — получатель проекции» может пережить то, что было спроецировано, способом, недоступным проецирующему в одиночку.

Проективная идентификация — это не просто процесс, в котором мать (как объект проективной идентификации) «метаболизирует» опыт для младенца (проецирующего), а затем возвращает его в форме, которую младенец может использовать. Хотя это общепринятая концепция проективной идентификации, такое понимание не соответствует действительности, поскольку подразумевает, что восприимчивость младенца остается неизменной на протяжении всего процесса. Без изменения способа переживания младенцем своих восприятий он не смог бы изменить свои ожидания, даже если бы его проекция была изменена матерью и стала доступной ему благодаря ее эмпатической заботе. Я считаю, что в первоначальном движении ребенка из замкнутой системы его внутреннего мира задействована форма психологической деятельности, качественно отличная от «метаболизирующей» или «перерабатывающей» концепции роли матери в проективной идентификации. При проективной идентификации потенциал для переживания определенного качества опыта создается сущностью «мать — младенец». Лакан (Lacan, 1956b) называет новую психологическую сущность, созданную матерью и младенцем (или пациентом и аналитиком), «Другим». Сущность «мать — младенец» в ходе успешной проективной идентификации становится чем-то большим, чем любой из индивидов по отдельности, и способна генерировать качество бытия, которое ни один из них не мог бы создать по отдельности.

На этом этапе мне хотелось бы сосредоточить внимание на психологических и межличностных процессах, участвующих в развитии способности к амбивалентности. Идея интеграции хороших и плохих частичных объектов, хотя и привлекательная с эвристической точки зрения, не полностью описывает то, что вовлечено в этот прогресс в развитии. Амбивалентность — это не просто сознательная и бессознательная любовь и ненависть к одному и тому же объекту в определенный момент времени, поскольку это вполне может описывать очень примитивное недифференцированное состояние, часто наблюдаемое у пациентов с шизофренией. При таких обстоятельствах больной шизофренией не может определить, носят ли его чувства любящую или ненавидящую природу, поскольку эти эмоции «все перемешаны». Существует физический аналог, регулярно сопровождающий эту неспособность дифференцировать чувства: пациент не способен чувствовать разницу между различными физическими/эмоциональными ощущениями, например, между голодом и сексуальным возбуждением или между тошнотой и гневом.

Точно так же недостаточно сказать, что при амбивалентности человек ненавидит сознательно и любит бессознательно или наоборот, поскольку это не затрагивает отношения ненавидимого к любимому. Важнейшим достижением в обретении амбивалентности является тот факт, что человек, которого ты ненавидишь, — это тот же самый человек, которого ты любил и бессознательно всё еще любишь и надеешься снова открыто полюбить. Переписывания истории не происходит; нет ощущения, что человек открыл правду, о которой раньше лишь смутно догадывался. Когда человек ненавидит, любовь, которую он чувствовал, остается реальной и присутствует в истории, которую он разделяет с ненавидимым им сейчас человеком. Следовательно, чувство печали является неотъемлемой частью амбивалентности, потому что ничего нельзя вернуть назад.

Многие хронические нарушения сна отражают недостаточное развитие внутренней психологической матрицы. Засыпание предполагает акт веры в нашу способность поддерживать свое существование в течение долгого времени, отказываясь при этом почти от всех форм сознательного контроля. Во сне мы отдаемся во власть своей внутренней поддерживающей среды.

Терапевт, работающий с пограничными пациентами и пациентами с шизофренией, должен принять определенную степень невольного участия в бессознательном объектном мире пациента как неизбежный путь к пониманию переноса (Ogden, 1979, 1981). Когда терапевт позволяет использовать себя таким образом, он отчасти перестает быть отдельным человеком, слушающим другого человека. Он становится «изгнанной» частью пациента. Эта часть тем не менее продолжает оставаться частью пациента, психологический периметр которого теперь включает терапевта. Делая себя доступным таким образом, терапевт отказывается от собственного доступа к диалектике «я/не-я» и становится в некоторой степени пациентом, причем это не изменяется от знания того, что на самом деле он им не является.

«Злыми» не рождаются… ими становятся

Злоба возникает из-за негативных чувств, таких как одиночество, печаль и гнев.
Она проистекает из внутренней пустоты, которую словно вырезали ножом,
пустоты, в которой ты остаешься покинутым
когда у тебя отбирают что-то очень важное.
Рю Мураками. Мисо-суп

В отличие от животных, которые обычно вскоре после рождения становятся самостоятельными, человеческий детеныш нуждается в заботе, уходе за ним в течение длительного времени. Каждый ребенок зависит от взрослых в удовлетворении своих потребностей, потому что он не может позаботиться о себе. Он может плакать, кричать, просить помощи, но ему нужна среда, окружение, люди вокруг, которые слушают его, наблюдают за ним и удовлетворяют эти просьбы.

А если никто не услышит и не ответит на его просьбы?

Одна из оставшихся у него возможностей помочь себе, когда никто не отзывается на его призывы, заключается в вытеснении аффектов, то есть в автоматической и бессознательной психической защите, которая не позволяет болезненным или неприятным чувствам проникнуть в сознание. Мы можем представить вытеснение как «запирание в ящик» психического содержимого, которое нам не нравится, даже если это означает, что мы больше не сможем знать или помнить о нем.

Одними из наиболее часто вытесняемых являются агрессивные аффекты. В частности, с двух или трех лет у ребенка, до этого полностью преданного своим родителям, развивается способность говорить «нет». Это «нет» позволяет выражать свое возражение и несогласие, другими словами, свою волю, отличную от воли собеседника. Не случайно именно в этот период зарождаются первые значимые движения к автономии и исследованию окружающей среды.

Агрессия и злость могут выражаться различными способами, как физическими (удары, пинки, бросание предметов), так и более открыто в отношениях (отказы и истерики, упрямство). Этими действиями ребенок не только выражает несоответствие между своими желаниями и налагаемыми ограничениями, но и выясняет, как взрослые принимают его волю. На практике это выглядит так, словно ребенок на этом этапе бессознательно задает себе вопрос: «Любят ли меня родители только за то, что я думаю, как они, или они могут принять мою инаковость?»

Ответы на эти вопросы, как мы увидим ниже, вовсе не очевидны.

Каждый может разозлиться — это легко;
но разозлиться на того, на кого нужно, и настолько,
насколько нужно, и тогда, когда нужно,
и по той причине, по которой нужно,
и так, как нужно, — это дано не каждому.

Аристотель