Особый интерес для нашего разговора представляют ситуации, в которых любой шаг в сторону самостоятельности и отдельности переживается человеком и/или в семейном контексте как агрессивное нападение. В случаях, когда родственные отношения (или отношения с другими группами) особенно симбиотичны, даже взросление или физическое дистанцирование от группы, пусть только на уровне мыслей или поведения, может быть воспринято как плохой, неблагодарный жест.
Здесь можно привести множество примеров: от бойфрендов, которым не хочется в пятницу «оставлять свою девушку одну дома», до родителей, считающих, что сын, который хочет уехать из дома, «больше не рад быть с ними», и так далее.
Взросление само по себе является агрессивным актом, от рождения до первых «нет» и подростковых бунтов; даже заключение брака — это акт, в котором человек отказывается от статуса ребенка, предпочитая принадлежать кому-то другому (и на самом деле родители плачут... «от радости»). Вытеснение и подавление этой витальной агрессивности приводит к бессознательному согласованию между условием быть хорошим и инфантильным состоянием абсолютного послушания и зависимости, и из этой психической констелляции могут возникать симптомы паники в самые важные моменты взросления или обретения свободы.

Для нас в идеале кабинет аналитика должен быть мастерской с максимальным творческим беспорядком, который мы только можем вынести.

Николи: ... Некоторые из моих пациентов, полушутя, спрашивают, останется ли время на то, чтобы наслаждаться жизнью после анализа.

Болоньини: ...и отделиться от аналитика! Что также может означать отделение от родителей, потому что аналитики оказываются эквивалентами родителей, от которых можно зависеть долгое-долгое время.
Я помню, как в моде был пример Вуди Аллена с его двадцатью двумя или двадцатью тремя годами анализа. Многие приводили его в пример, шутили по этому поводу в дружеской обстановке или даже во время сессии.
Затем был конгресс SPI (Итальянского психоаналитического общества), на котором Паола Голинелли взяла на пленарном заседании интервью у Бернардо Бертолуччи, лауреата премии Мусатти за тот год, и он сказал, что находится в анализе уже тридцать восемь лет; более того, на следующий год Бертолуччи позвонил Паоле и сообщил ей, что после тридцати девяти лет ему удалось закончить анализ с удовлетворением и благодарностью.
Однако это была уникальная аналитическая история, поскольку она происходила при участии четырех разных аналитиков. Первый, в Риме, был очень стар и умер в процессе работы; анализ со вторым, тоже в Риме, был прерван, когда Бертолуччи переехал в Париж, где начал работать с третьим аналитиком; после смерти последнего он встретил четвертого, с которым и завершил лечение.
Раньше я считал, что продолжительность аналитического путешествия Бертолуччи является мировым рекордом, но это не так, потому что незадолго до своей смерти знаменитый невролог Оливер Сакс, автор книги «Человек, который принял жену за шляпу» и многих других успешных книг, рассказал, что он проходил анализ в течение сорока восьми лет, всегда с одним и тем же аналитиком.
Это впечатляющие примеры длительного аналитического сосуществования, о которых даже не знаешь, что сказать.
Были ли это симбиозы, которые невозможно разорвать, или — что вполне возможно — шла настоящая и полезная работа? Этого мы никогда не узнаем.

Николи: Вам удалось передать атмосферу второго рассказа, который я припас, потому что это жестокая история о смерти и безумии.
Речь идет о человеке, которого я встретил в тот единственный раз, когда мне выпала возможность побывать в тюрьме. Это был молодой человек, которому не было и тридцати лет, и за пару дней до этого он пытался повеситься. Он сидел в тюрьме, потому что несколькими месяцами ранее убил свою 20-летнюю подругу, нанеся ей множество ножевых ранений.
Я беседовал с ним в лазарете: помню, что он был тихим, высоким и светловолосым, таким же мальчиком, как и многие другие. Он рассказал мне, что был с этой девушкой два года, а потом она сказала ему, что хочет уйти от него: «Она не должна была так поступать со мной, — добавил он, — но я понимаю, что был неправ. Я действовал импульсивно, хотя должен был дать ей подумать неделю или две. Тогда бы она вернулась ко мне». «А иначе?» — спросил я его. «Она должна была вернуться ко мне».

Болоньини: Он не мог даже предположить другого исхода...

Николи: Именно так. Если мы всё больше и больше привыкаем к нарциссическому объекту, к нарциссическому миру с малым количеством фрустраций, к воображаемому царству, о котором мы говорили ранее, реакция на фрустрации становится трудной, мучительной, жестокой.

В основе каждой из основных психоаналитических моделей лежит метафора: именно к этой теме мы обращаемся в первой главе. Например, археологическая и хирургическая метафора или метафора аналитика-экрана помогают понять некоторые концепции Фрейда. Однако в классическом психоанализе метафоры по-прежнему рассматриваются как второстепенные или не совсем легальные. Аналитическая теория поля напротив отводит им совершенно иное место, считая их одним из центральных теоретических и технических инструментов. Метафоры и поле связаны в хиазме: метафора поля трансформирует кляйнианскую реляционную теорию в радикальную интерсубъективную теорию; та, в свою очередь, помещает метафоры вдоль спектра явлений так называемого онейрического на сессии и, перефразируя Биона, делает их непосредственно материалом анализа.