Воспоминания Сергея Довлатова с конференции 1981 года «Русская литература в эмиграции: Третья волна», которая проходила в Лос-Анджелесе и запомнилась тем, что участники отчаянно негодовали из-за присутствия Эдуарда Лимонова.

«Эдуард Лимонов спокойно заявил, что не хочет быть русским писателем. Мне кажется, это его личное дело. Но все почему-то страшно обиделись. Почти каждый из выступавших третировал Лимонова. Употребляя, например, такие сардонические формулировки: ‘’…Господин, который не желает быть русским писателем…’’ Так, словно Лимонов бросил в вызов роду человеческому!

Лимонов, конечно, русский писатель. Плохой хороший — это уже другой вопрос. Хочет или не хочет Лимонов быть русским — vалосущественно. И рассердились на Лимонова зря. Я думаю, это проявление советских инстинктов. Покидаешь Россию — значит, изменник. Не стоит так горячиться...

Лимонов — талантливый человек, современный русский нигилист. Эдичка Лимонова — прямой базаровский отпрыск. Порождение бескрылого, хамского, удушающего материализма. Нечто подобное было как в России, так и на Западе. Был Арцыбашев. Был Генри Миллер. Был Луи Фердинанд Селин. Кажется, еще жив великий Уильям Берроуз... Лимонов не превзошел Генри Миллера. (А кто превзошел?)

Лимонова на конференции ругали все. А между тем роман его читают. Видимо, талант — большое дело. Потому что редко встречается. Моральная устойчивость встречается значительно чаще. Вызывая интерес главным образом у родни…»

Артур Другой: У тебя есть любимые «вещи» у «Енотов», «Зверья»? И какая визуальная работа Бориса Усова тебе наиболее близка? 

Макар Ушаков: У «Зверья» – это про панка Тимоху! Дивная вещица! Из остальных экспериментов мне нравится единственный альбом проекта «Коты созвонились вовремя». 

А если говорить про «Енотов», мой личный топ песен, стихотворений: 

1. Московская мелодрама 
2. Память котят и утят 

Остальное по-своему люблю. Люблю альбом «Солнце, лето и студентки нам не нужны», люблю ранних «Енотов» за определенный блатняк и мрачняк. И поздний Усов славный: альбомы «Империя разбитых сердец», «Дневник Лили Мурлыкиной», «Эн и я». Еще нравится песня «Увольнение на берег». 

Из работ, представленных на выставке, мои фавориты вот эти три работы: см. фото.

Отличную выставку в Центре Вознесенского продлили до середины ноября. Выставка бесплатная, а рекомендация чистосердечная — поэтому, непременно загляните при случае.

Я, к сожалению, в силу суетности жизни так и не написал отдельный пост, которого заслуживает выставка «Мир искусства Бориса Усова». Но успел посетить ее еще в сентябре. За экскурсию отдельное спасибо куратору и идеологу. Отрывок из беседы с ним, собственно, я и перепостил выше.

В семидесятые Пригов, Рубинштейн, Кабаков, Булатов, Некрасов и компания устраивали семинары, которые по сути своей были квартирниками. На них авторы представляли новые работы, обсуждали их, вырабатывая и оттачивая специфический язык и методологию, зафиксированную позднее в Словаре московского концептуализма.

«Семинар, как я уже говорил, был прежде всего консолидацией нашего круга. Но нам было интересно опробовать умы и языки на чужих людях. Как-то, к примеру, мы пригласили Ольгу Седакову, — вспоминал Пригов. — Надо сказать, что с ней я был знаком давно и до сих пор сохраняю к ней доброе отношение. А для нашего круга она была воплощением отвратительной старой стилистики письма и поведения».

Седакову считали представителем «питерщины» Москве. Тем не менее, никто не спорил, что она выступала репрезентативной фигурой в литературном андерграундном сообществе. О семинаре она ничего не знала, но согласилась прийти, правда, приведя с собой большую толпу поклонников. Большую по размерам небольших жилых помещений, где это все происходило, и в сравнении с количеством людей, посещавших тогда андерграундные мероприятия.

При обсуждении, уже после чтения, Некрасов ядовито заметил о Седаковой и ее круге: «Это не поэзия, это радение». И действительно, у этих людей были два яростных пристрастия-склонности — к поэзии и к религии. «Многие из таких людей стремительно перемещались из сферы искусства в зону религии, потом просто пропадая в ней. Мы, в отличие от них, понимали нашу деятельность как сугубо культурную, а не эзотерическую, — рассказывал позднее Пригов. — Седакова читала. Потом началось обсуждение. Стало ясно, что ни она, ни ее поклонники не ожидали такого типа разговора. Они не понимали и не принимали нашего языка. В ответ на некий род культурологического анализа звучал ответ: ‘’Когда я слышу это стихотворение, меня куда-то несет и уносит потоком’’ и пр. Разговор не получился, они ушли. Мы продолжили обсуждение. Естественно, сразу же выплывали имена Бродского, Ахмадулиной и т.д. В пределах нашей ревизии тогдашнего искусства и культуры большой разницы между ними не было, все они образовывали большой компот. Это не мешало мне иметь хорошие личные отношения и с Седаковой, Ахмадулиной. Не было и никакой особо выраженной неприязни к Бродскому. Я придерживался точки зрения, что все прекрасно в пределах своей аксиоматики».