Один священник, наш, русский, равен, пожалуй что, трем-четырем прихожанам, простым нашим согражданам - они входят и стоят в церкви.

Священник же за молитвой, равен, пожалуй что и еще пяти человекам, так что их стоит теперь в церкви 9 человек.

А священник же за исповедью прибавит к этому числу еще человека 2, так что их стоит теперь 11.

Но священник же закашлявшийся или поперхнувшийся равен меньшему на 3-х количеству, и вот их стоит в церкви уже только 8.

Однако же священник в полном облачении, со всеми аксессуарами, да в голосе, практически удваивает число прихожан, и они теперь стоят перед ним в количестве 16.

Однако же, когда миряне запоют, то уже священников сразу перед нами трое стоят.

Но только они смолкают - как и прежде священник равен 16 прихожанам, а трое священников, соответственно, заполняют церковь 48-ю человеками, так они и стоят.

Стоит одному священнику небрежно отвернуться, как двое прихожан исчезают, но другой священник смотрит прямо и пристально горящим вдохновенным взглядом и, наоборот, прибавляет 13 человек, так что за вычетом двух слабодушных по причине слабости первого священника, в храме уже стоят 59 человек.

Подходят еще человек 5 - 6, и в храме стоят 65 прихожан.

Тут объявляется архиепископ, сам равный 5 священникам, да к тому же его сопровождение из 12 священников - и в церкви уже 340 человек.

А тут и патриарх нагрянул, сам как 10 архиепископов, да еще 12 епископов, да еще 40 священников, и все это равно 150 священникам, которые равны 3000 прихожан, все толпятся в церкви, свечи мерцают, и пение, пение, пение.

А пение, естественно, сразу утраивает предстоящих прихожанам священников, и оказывается - 3 патриарха, 36 архиепископов и 120 священников, и народу уже 9000, и уже эти новые поют, поют, поют, и снова все утраивается до 6 патриархов, 108 архиепископов и 360 священников, и народу уже 27000, и снова все поют, и снова все утраивается, удевятеряется, удвадцатисемиряется и растет, растет, растет, и всю землю заполняет, и уже ни одного мало-мальского свободного человека не остается, и все стоят и поют.

Д.А. Пригов

Йозеф Бойс: «Я всегда говорил, что люди прекрасно меня понимают».

Также Бойс через полминуты: «После очередного появления в телевизоре они звонят мне домой с криками: "Идиот" и "Мудак"».

Учу французский по фильму «Такси-блюз»

Est un film soviétique réalisé par Pavel Lounguine, sorti en 1990. Prix de la mise en scène au Festival de Cannes 1990.

Андрей Монастырский «Об автономии искусства»

Читая очень, на мой взгляд, интересную и важную статью Б. Гройса «Об автономии искусства», я вдруг почувствовал, что испытываю какой-то слуховой дискомфорт, что-то меня все время отвлекает от статьи. Я прервал чтение и прислушался к звукам. Действительно, за окном, почти через равные промежутки времени, раздавались грубые и дикие звуки, подобные тем, которые издают пьяные во время рвоты. Так оно, видимо, и было — под окном блевал пьяный. Поняв, наконец, что меня отвлекало от чтения, я вновь принялся за статью. Прочитал до конца и с удивлением обнаружил, что звуки рвоты продолжаются (прошло минут двадцать — двадцать пять). Причем звуки эти, как я заметил, приобрели характер как бы некоей разумной вокальной деятельности, стали менее физиологичными и более музыкальными. И тут, еще внимательнее прислушавшись, я обнаружил, что звуки эти как бы двоятся, то есть происходит быстрое чередование двух почти аналогичных звуков, затем пауза и вновь та же ритмическая фигура чередующихся, сгармонированных звуков. Наконец я понял, что один из этих двух звуков, а именно первый — карканье вороны.

Оказывается, пьяный совершенно сознательно передразнивал ворону, подражая — и весьма искусно — ее карканью. Причем я прекрасно помню, что сначала никакой связи между этими звуками не было — пьяный блевал, ворона каркала. Затем, видимо, произошло какое-то звуковое сцепление между блюющим пьяным и каркающей вороной. Я по своему опыту знаю это ужасное состояние во время рвоты. В звуковом плане оно характеризуется тем, что человек целиком поглощен стихией ритмичных всхлипываний и разрывающих внутренности воплей. В таком состоянии услышать какие-либо иные звуки, не похожие на эти вопли и всхлипывания, невозможно. А тут как раз произошло исключительно редкое (для пьяного) звуковое сочетание, так сказать, захватывающая звуковая история. Ведь карканье вороны чем-то напоминает по тембру, по протяженной силе звукоизлияния музыку рвоты.

Оглушенный своими рвотными воплями пьяный был совершенно отрезан от остального звукового мира, вернее, от других звуковых миров, неподобных тому, в котором он мучительно обретался. Но, как я уже сказал, карканье вороны — как раз звук подобный, то есть принадлежащий к тому же звуковому миру рвотных всхлипываний. И вот что тут произошло, как это произошло, то есть то ли ворона сознательно, из гуманистических, что ли, соображений, пристроилась к рвотной песне, чтобы вывести беднягу из его мучительного состояния, отвлечь его и тем самым воздействовать на невротические механизмы рвоты, заставить пьяного сознательно подражать ее, вороны, карканью, то ли сам пьяный стал бессознательно сначала, а потом и сознательно пристраиваться к карканью, почувствовав, что это приносит облегчение — мне не ясно.

Совершенно невозможно было уследить за тем моментом, когда возник сознательный дуэт, когда звуки рвоты превратились в подражание карканью — это произошло постепенно и незаметно. Совместное карканье пьяного и вороны продолжалось долго, слаженно и музыкально интересно. Звуки человеческого карканья были исполнены какой-то необычайной трезвости. В них ясно чувствовалась нежная, почти любовная благодарность оригиналу.

31 июля 1981 года

Петр Мамонов объясняет, почему искусство лежит во зле

поэт в россии — не поэт
он и не гражданин в россии
поэт он суть и есть россия
россия в сути же — поэт

Иван Разумов. «Снежинка», 2019 год.

Илья Кабаков рассуждает о разнице западного и советского художественного мира на примере гоголевских «Мертвых душ»:

Ноздрев — классический экстраверт, Плюшкин классический интроверт. В Плюшкине продемонстрирован тип сознания, бесконечно погруженного в самое себя, т. е. имеющего свой центр, свое единственное средоточие внутри себя. Все окружающее связано только с этим центром. Это движение на центр, на себя, вовнутрь приводит к полной неподвижности, неизменяемости самого Плюшкина. Но это не мертвая, окостеневшая неподвижность она полна напряженной динамики, энергии, определенного драматизма. Жизнь в этом неподвижном сером и пыльном с виду сознании состоит в особом отношении окружающего его мира и событий к этому сознанию, к этому центру, в котором происходит один и тот же процесс. Он состоит, по нашему мнению, в особом новом восстановлении жизни за каждым предметом, в восстановлении его жизни в памяти, в удержании его в этой памяти как живой части сознания, и потому неподвижное хранение, предстояние перед лицом этой памяти сообщает вещам новую, утраченную уже ими в жизни силу.

Не мертвые по виду вещи складываются, хранятся вокруг Плюшкина. Пусть мгла, пыль и забвение покрывает это скопище вещей и их хозяина. Под этим пеплом происходит, существует бесконечная связь, диалог между вещью и памятью, хранящей жизнь этой вещи, и можно говорить о постоянном токе пусть странной, но жизни, сладкой, топкой, в каком-то смысле одухотворенной. Вещи, мир, закрепленный в них, не мелькают, образуя пустоту в сознании, а наполняют его, дают ему пищу для размышлений, согревают его. Каждая вещь - бумажка, перышко, гвоздик связана в этом сознании с такими воспоминаниями и обстоятельствами, что расстаться с ними, выбросить их значит выбросить и погубить эту жизнь, эти обстоятельства. Но ведь это прошлая жизнь, прошлые обстоятельства? В том-то и дело, что для сознания нет ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. В настоящем времени присутствуют уже новые вещи, новые обстоятельства, но ведь они не лучше, не полнее тех, кого они вытеснили — они только лишь «новые»! При такой установке сознания вещи нагромождаются друг на друга, образуют своеобразный музей, своего рода библиотеку, но музей и библиотеку не мирового, общезначимого значения, а музей и библиотеку для одного человека, для одной памяти. Что за беда! Разве жизнь, извлекаемая в этом одном-единственном случае, беднее, слабее, чем жизнь, происходящая в общественных музеях и собраниях? И поэтому в этом смысле совершенно неважно, что общественные музеи прекрасно подметены, освещены, что в них поставлена охрана, а предметы разложены и выставлены в порядке и снабжены этикетками. «Музей им. Плюшкина» страшен, беспорядочен, грязен и темен лишь со стороны, для случайно зашедшего Чичикова, для его хозяина он упорядочен, организован и весь известен до мельчайших экспонатов не хуже любого Лувра.

Невольно приходит в голову сопоставление с ситуацией художников, живущих на Западе и у нас. В западном обществе, бесконечно открытом, полном возможностей, все художники, как это видится отсюда, носятся, мелькая, загораясь и потухая наподобие Ноздрева. Они находятся внутри общества, возбуждаясь им и сами его взвинчивая, удивляя, терроризируя хэппенингами и другими «общественными» акциями, бесконечно ища контакта искусства и жизни, смещая, отодвигая границы искусства, вторгаясь при помощи него в жизнь, становясь режиссерами и безобразниками подобно Ноздреву хотя бы на мгновение.

В здешней жизни, непроницаемой и душной, все художники приходят к самоизоляции, к удушающему самопогружению, к преувеличенному копанию в чепухе, к приданию мусору и пыли тех сверхсмыслов и значений, которые так присущи плюшкинскому сознанию. Нужно добавить только, что в отличие и в добавление к фантазиям Плюшкина художественное сознание эстетически оценивает и осваивает эту пыль, мусор и грязные разводы и способно бесконечно «медитировать» по поводу них.

Елена Шварц

«Еще рассказик о маме»

В последние годы в разваливающимся БДТ маме было тяжело. Она часто выпивала в театре после работы. И вот раз она приходит подшофе. Мы взаимно не нравились друг другу пьяными. У меня в гостях был один старый приятель. Мы с ним выпили, показалось мало, мы поехали на машине за водкой, я за рулем. Мама как раз шла домой и увидела эту картину, но остановить не могла. Машина, выписывая вензеля, доехала до магазина, и мы вернулись. Мама стояла у ворот, ждала и, увидев нас, облегченно, но страстно стала говорить в пространство: «У меня дочь пьяница. У меня дочь пьяница». Мимо шла грязная толстая бомжиха, она остановилась, оглядела ее и сказала: «На себя посмотри». И мама, засмеявшись, развела руками: «А ведь правда, правда».

Эта история случилась еще до отъезда Алексея Хвостенко из СССР. Во время очередной гулянки соседи вызвали милицию. Пришедшие менты обнаружили в квартире чудовищный бардак и падение нравов и спрашивают:

— Что у вас тут вообще происходит?
— Мы репетируем спектакль по пьесе Максима Горького «На дне», — спокойно отвечает им Хвост.
-А-а-а... — Говорят менты и уходят.

Хотя, если бы они внимательно осмотрелись, участники «репетиции» вполне могли бы уехать в места не столь отдалённые.

На фото — Хвостенко уже в Венеции в компании Иосифа Бродского и Леонида Ентина.

«Посмотрите мне на лоб», акция 1983 года

На выставке Apt-Art «Победа над солнцем» в квартире Н. Алексеева на ул. Вавилова К. Звездочетов варил в качестве своей работы что-то в кастрюле на темной кухне. Андрей Монастырский наклеил ему на лоб полоску бумажки со строчкой текста: «А. Монастырский. МАЛЕНЬКИЙ НАЁБ» (в качестве этикетки). Когда посетители выставки входили на кухню с фонариками, Звездочетов говорил им: ПОСВЕТИТЕ МНЕ НА ЛОБ, после чего зрители могли прочесть у него на лбу вышеприведенную фразу-этикетку к этой работе.