Угрюмые плывут в пустыне без конца
И конь вспомянется, везущий без лица
Два голоса, скрипящие крылами:
смотри, любовь заброшена под нами,
рука торчит - уж полем занесло,
куда-то ветром губы отнесло,
и ноги вертятся, как мельница в дали,
И Наши в суете смертей отстали,
и спинам здесь тепло,
и спит в пыли
их пламенных речей наш конь усталый.
Переночуем здесь, у мертвого лица.
Угрюмые плывут в пустыне без конца.

Андрей Монастырский, 1972 год.

Виктор Пивоваров. «Зимнее ковыряние в носу», 2014 год.

Пражское студенчество Паши Пепперштейна:

Когда я поступал в это учебное заведение, один из экзаменов представлял собой рисование портрета с натуры. Позировала красивая, незнакомая мне девушка: у нее было как бы средневековое лицо, бледное, с заостренным подбородком, с роскошным носом, наделенным элегантной горбинкой. Я совершенно не волновался по поводу экзаменов, мне было безразлично, поступлю я в эту Академию или нет, но пока я рисовал это средневековое лицо, я вопреки своей воле стал проваливаться в какую-то странную форму влюбленности в эту незнакомую мне девушку. Меня охватило болезненное и даже отчасти ранящее восхищение — портрет вышел скверно, но это меньше всего волновало меня: меня так поразили психоделические эффекты, излучаемые этим лицом, что я почувствовал, как из меня молниеносно уходят все силы. Вернувшись домой после экзамена, я съел сытный обед, а затем упал в обморок.

Дома никого не было. Папа с его женой Миленой, вернувшись домой, нашли меня валяющимся в прихожей. По их словам, я выглядел так, будто мне лет сорок. На самом деле мне тогда еще не было восемнадцати. С этого обморока началось мое студенчество в Праге. И в целом оно протекало в несколько обморочном духе.

В московской мастерской Ильи Кабакова, 80-е.

Человек хитро устроен:
он бывает по труду
то лирическим героем,
то ковбоем на ходу.
Кровью теплой и холодной
он наполнен, но вполне
тает в жизни земноводной
черепахою на дне.


Он сидит, себя латает.
Мысль полночная слетает,
улетает воробьем.
Мы сидим и водку пьем.
Кто расходится под вечер,
кто гуляет в отпуску,
кто свою, безумный, лечит
семинарами тоску,
а подобное подобным
лечит. Вечер в забытьи.
Кто кого за плечи обнял? —
Всё своё, и все свои.

Михаил Айзенберг

Виктор Пивоваров. «Нюхающий говно», 2013 год.

Вот могут, скажем ли, литовцы
Латышцы, разные эстонцы
Россию как родную мать
Глубоко в сердце воспринять
Чтобы любовь была большая
Конечно, могут — кто мешает

Д.А. Пригов, 1983 год

Вечная и неразрешимая борьба добра и зла в работе Александра Косолапова «Кока-кола-квас», 1975 год.

Лев Рубинштейн вспоминает первые дни после смерти Сталина:

Про убийственную давку на Трубной площади станут шептаться лишь спустя несколько дней. И, разумеется, очень тихо. И, разумеется, не в моем присутствии. А меня в этот день выпускают во двор, впервые за пару недель. И вот я радостно вдыхаю сырой мартовский воздух. И вот я прямо всеми клетками своего небольшого организма чувствую, что впереди бесконечно долгая и бесконечно увлекательная, как приключения Буратино, жизнь. B дворе я сразу же встречаю Павлика Аронова, дружка из соседнего подъезда. Он старше меня на целый год, он в этом году пойдет в школу, и он для меня большой авторитет. Не такой, конечно, как старший брат, но все же.

Павлик говорит: «Сегодня в пять часов вечера все машины остановятся и будут пять минут гудеть. И заводы все тоже будут гудеть. Давай и мы с тобой в пять часов встанем как вкопанные посреди двора и тоже погудим! Умеешь гудеть?» Я попробовал. «Годится», — великодушно сказал Павлик.

Идея погудеть мне понравилась. Но она так и не осуществилась, потому что мы, дождавшись этих пяти часов и не услышав ниоткуда никаких гудков, затеяли совсем другую игру — игру, надо сказать, совсем не безопасную, о чем мы тогда, разумеется, не догадывались. Игра была такая. Сначала я в полном несоответствии с первоначальным намерением «встать как вкопанные» принялся носиться как угорелый туда-сюда — от сарая к ржавому гаражу и обратно. Пока я так носился и махал руками, Павлик, по заданному сценарию исполняя роль резонера, как бы укоризненно говорил: «Не бегай! Ты что, не знаешь, что Сталин умер!» На что я — тоже в соответствии со сценарием — громко кричал: «А мне-то что!»

И мы с Павликом радостно хохотали. Что-то было неосознанно освобождающее в этом нашем дурацком хохоте. Потом мы менялись. И тогда туда-сюда и тоже размахивая руками носился Павлик, а я его «урезонивал» тем, что, мол, Сталин умер, нехорошо, мол. А он диким петушиным голосом кричал: «А мне-то что!» И мы хохотали.

К счастью, никто не видел и не слышал этой спонтанной манифестации нашего стихийного антитоталитаризма. А если кто-нибудь видел и слышал, то никому об этом не рассказал.
Так мы, никем не замечаемые, носились с этими кощунственными воплями по двору примерно с час, если не дольше, и нас все это время переполняло идиотское необъяснимое счастье, которое умело внезапно настигать нас только в детстве, и все это время шел бесконечный мокрый снег.

Владимир Сорокин рассуждает о преимуществах бумажной книги перед электронной

Друг мой, друг мой, вот приснятся, допустим, под утро семь или даже девять рыбьих почему-то хвостов.

И пол под ногами вдруг некстати возьмет да и покачнется.

Или, например, стыдливо зардеется — опять же — под утро все тот же самый восток.

Ну и начнется, конечно же, новый день, новый день начнется.

Ну и что, ну и что, ну и не так уже и страшно наедине, как говорится, с собой

Сидеть в ожидании новых чум или семилетних — в лучшем случае — боен.

И я сам не знаю, куда подевалась вдруг эта самая, эта самая боль.

Так что, друг мой, друг мой, не верь мне, если я зачем-то скажу тебе, что я очень и очень болен.

Лев Рубинштейн

Сергей Волков, картина 1989 года.

Михаил Айзенберг:

Все как будто опять сводится к проблеме качества. И к вечному противостоянию двух художественных позиций: «есть ценностей незыблемая скала» и «все есть контекст». Может быть, мы просто путаемся в определениях. Под словом «качество» кто-то понимает качественную отделку, полировку, что ли. А я — переход в другое качество. Наверное, надо вместо «качество» говорить «уровень». Уровень — это именно отмена «качества», выход в сплошное качество, в свободу. Когда вещь создана чудом, неизвестно как.

Нет, наверное, более важной задачи в искусстве, чем безошибочное различение реального и мнимого, свободного и своевольного. Как это делается? Интуитивно? Как у Пригова Бог объясняет милиционеру: «Как же, извините, отличать Вас от не-Вас?» — «А тем, что Я есть, а не-Я не есть». Только так. Более точные рецепты едва ли существуют, но есть какие-то симптомы. Например, как действуют стихи — хочется ли после них писать самому. И это понятно. Живые вещи заражают (и заряжают) тебя своей жизнью, а на мертвые тратишь собственную энергию в невольных попытках их оживить. Живое и мертвое в искусстве как живая и мертвая вода, они не отличимы по всем показателям, кроме действия. Действие как раз противоположное.

На фото: Айзенберг, Сабуров, Пригов.

Дмитрий Пригов констатирует неизменную суть искусства

Даша везде находит секретные города
в повседневной жизни она отсутствует
например выходит на станции Павлодар
а внутри ещё один Павлодар и только она одна это чувствует
вот теперь ты на месте, Даша, теперь ты сама по себе
для тебя одной здесь столько всего прекрасного
повторяет Даша сама себе

Арсений Ровинский

Сергей Волков. «Сложность белого цвета делает возможным существование живописи», 1988 год.