Виктор Пивоваров. «Курящий траву», 2014 год.

Петр Мамонов дает правильную планировку на вечер

Угрюмые плывут в пустыне без конца
И конь вспомянется, везущий без лица
Два голоса, скрипящие крылами:
смотри, любовь заброшена под нами,
рука торчит - уж полем занесло,
куда-то ветром губы отнесло,
и ноги вертятся, как мельница в дали,
И Наши в суете смертей отстали,
и спинам здесь тепло,
и спит в пыли
их пламенных речей наш конь усталый.
Переночуем здесь, у мертвого лица.
Угрюмые плывут в пустыне без конца.

Андрей Монастырский, 1972 год.

Виктор Пивоваров. «Зимнее ковыряние в носу», 2014 год.

Пражское студенчество Паши Пепперштейна:

Когда я поступал в это учебное заведение, один из экзаменов представлял собой рисование портрета с натуры. Позировала красивая, незнакомая мне девушка: у нее было как бы средневековое лицо, бледное, с заостренным подбородком, с роскошным носом, наделенным элегантной горбинкой. Я совершенно не волновался по поводу экзаменов, мне было безразлично, поступлю я в эту Академию или нет, но пока я рисовал это средневековое лицо, я вопреки своей воле стал проваливаться в какую-то странную форму влюбленности в эту незнакомую мне девушку. Меня охватило болезненное и даже отчасти ранящее восхищение — портрет вышел скверно, но это меньше всего волновало меня: меня так поразили психоделические эффекты, излучаемые этим лицом, что я почувствовал, как из меня молниеносно уходят все силы. Вернувшись домой после экзамена, я съел сытный обед, а затем упал в обморок.

Дома никого не было. Папа с его женой Миленой, вернувшись домой, нашли меня валяющимся в прихожей. По их словам, я выглядел так, будто мне лет сорок. На самом деле мне тогда еще не было восемнадцати. С этого обморока началось мое студенчество в Праге. И в целом оно протекало в несколько обморочном духе.

В московской мастерской Ильи Кабакова, 80-е.

Человек хитро устроен:
он бывает по труду
то лирическим героем,
то ковбоем на ходу.
Кровью теплой и холодной
он наполнен, но вполне
тает в жизни земноводной
черепахою на дне.


Он сидит, себя латает.
Мысль полночная слетает,
улетает воробьем.
Мы сидим и водку пьем.
Кто расходится под вечер,
кто гуляет в отпуску,
кто свою, безумный, лечит
семинарами тоску,
а подобное подобным
лечит. Вечер в забытьи.
Кто кого за плечи обнял? —
Всё своё, и все свои.

Михаил Айзенберг

Виктор Пивоваров. «Нюхающий говно», 2013 год.

Вот могут, скажем ли, литовцы
Латышцы, разные эстонцы
Россию как родную мать
Глубоко в сердце воспринять
Чтобы любовь была большая
Конечно, могут — кто мешает

Д.А. Пригов, 1983 год

Вечная и неразрешимая борьба добра и зла в работе Александра Косолапова «Кока-кола-квас», 1975 год.

Лев Рубинштейн вспоминает первые дни после смерти Сталина:

Про убийственную давку на Трубной площади станут шептаться лишь спустя несколько дней. И, разумеется, очень тихо. И, разумеется, не в моем присутствии. А меня в этот день выпускают во двор, впервые за пару недель. И вот я радостно вдыхаю сырой мартовский воздух. И вот я прямо всеми клетками своего небольшого организма чувствую, что впереди бесконечно долгая и бесконечно увлекательная, как приключения Буратино, жизнь. B дворе я сразу же встречаю Павлика Аронова, дружка из соседнего подъезда. Он старше меня на целый год, он в этом году пойдет в школу, и он для меня большой авторитет. Не такой, конечно, как старший брат, но все же.

Павлик говорит: «Сегодня в пять часов вечера все машины остановятся и будут пять минут гудеть. И заводы все тоже будут гудеть. Давай и мы с тобой в пять часов встанем как вкопанные посреди двора и тоже погудим! Умеешь гудеть?» Я попробовал. «Годится», — великодушно сказал Павлик.

Идея погудеть мне понравилась. Но она так и не осуществилась, потому что мы, дождавшись этих пяти часов и не услышав ниоткуда никаких гудков, затеяли совсем другую игру — игру, надо сказать, совсем не безопасную, о чем мы тогда, разумеется, не догадывались. Игра была такая. Сначала я в полном несоответствии с первоначальным намерением «встать как вкопанные» принялся носиться как угорелый туда-сюда — от сарая к ржавому гаражу и обратно. Пока я так носился и махал руками, Павлик, по заданному сценарию исполняя роль резонера, как бы укоризненно говорил: «Не бегай! Ты что, не знаешь, что Сталин умер!» На что я — тоже в соответствии со сценарием — громко кричал: «А мне-то что!»

И мы с Павликом радостно хохотали. Что-то было неосознанно освобождающее в этом нашем дурацком хохоте. Потом мы менялись. И тогда туда-сюда и тоже размахивая руками носился Павлик, а я его «урезонивал» тем, что, мол, Сталин умер, нехорошо, мол. А он диким петушиным голосом кричал: «А мне-то что!» И мы хохотали.

К счастью, никто не видел и не слышал этой спонтанной манифестации нашего стихийного антитоталитаризма. А если кто-нибудь видел и слышал, то никому об этом не рассказал.
Так мы, никем не замечаемые, носились с этими кощунственными воплями по двору примерно с час, если не дольше, и нас все это время переполняло идиотское необъяснимое счастье, которое умело внезапно настигать нас только в детстве, и все это время шел бесконечный мокрый снег.

Владимир Сорокин рассуждает о преимуществах бумажной книги перед электронной

Друг мой, друг мой, вот приснятся, допустим, под утро семь или даже девять рыбьих почему-то хвостов.

И пол под ногами вдруг некстати возьмет да и покачнется.

Или, например, стыдливо зардеется — опять же — под утро все тот же самый восток.

Ну и начнется, конечно же, новый день, новый день начнется.

Ну и что, ну и что, ну и не так уже и страшно наедине, как говорится, с собой

Сидеть в ожидании новых чум или семилетних — в лучшем случае — боен.

И я сам не знаю, куда подевалась вдруг эта самая, эта самая боль.

Так что, друг мой, друг мой, не верь мне, если я зачем-то скажу тебе, что я очень и очень болен.

Лев Рубинштейн