Евгений Злобин. Фотографии Петербурга

Михаил Айзенберг вспоминает их посиделки и беседы с Эриком Булатовым:

Эрик в черной рубашке с какими-то бисерными узорами. Вспомнил эпизод из середины 60-х: Мише Рогинскому сначала предложили выставку в Курчатовском институте, потом отказали под предлогом грозящих неприятностей. Он возражал: вот же, прошла выставка Целкова. «Но ведь Целков – художник», – ответили ему. Это произвело на Мишу такое ужасное впечатление, что он тогда-то и забросил надолго свой поп-арт, стал писать картинки под Измайлова.

Про Целкова: всегда выпивает за обедом три бутылки вина – самого дешевого, смесь каких-то опивок. Ему все равно, главное количество.

С напряжением спрашивает у меня, что я думаю про тандем Виноградов-Дубоссарский. Он не понимает, что означает их успех – что это за искусство такое. Я говорю, что все дело в языке: есть живопись, а есть товар из супермаркета с этикеткой «живопись».

Захаров еще в 70-е, когда Эрик говорил о своих пространственных задачах, реагировал так: «Не блефуйте, Булатов». Никита Алексеев говорит о гиперсерьезности Булатова. Может, он просто начисто лишен лукавства? А ведь это главный художественный принцип детей Кабакова – да и всего московского концептуализма в его изобразительном варианте.

«Все-таки очень мало нас, – говорит Эрик, – но так, наверное, и должно быть».

Фотограф Дмитрий Марков:

Мое детство прошло под фабричным забором швейного производства в Подмосковье. Периметр железобетонной ограды начинался сразу за дворами поселка и уходил вдоль реки, куда ручьями текли фабричные нечистоты. Это было место, полное загадок и тайн. Вечерами оно притягивало местных мальчишек, изнывающих от безделья. Это было наше место. Взрослые редко ходили вдоль забора, поэтому все детские эксперименты — от переплавки свинца до первых неумелых попыток токсикомании — происходили именно там.

Наш поселок в 90-х годах представлял собой тоскливое зрелище. Старые, облезлые двухэтажки, пара магазинов и пешеходный мост на другой берег. После распада Союза и закрытия фабрики взрослые с трудом привыкали к новому порядку жизни (или, лучше сказать, его полному отсутствию). Одни из последних сил пытались заработать, другие пили, третьи — что чаще — делали и то, и другое. Мы были предоставлены сами себе: родители смутно представляли, чем мы живем и где пропадаем.

Мы лазили по заброшенным стройкам и бегали по крышам гаражей. Собирали бутылки, иногда ходили на заправку мыть машины, получая деньги не столько за работу, сколько за свой жалкий вид. Как-то раз мы наткнулись на труп женщины в овраге. Вернее, его нашли соседские ребята и раскрывали «секрет» в обмен на всякую мальчишескую мелочь — вкладыши, ножики и крепкие ровные палки для «банок». Тогда за три дня, прежде чем менты забрали тело, в этом овраге побывало больше пацанов, чем в краеведческом музее в летние каникулы.

У меня почти нет детских фотографий. Наверно, поэтому, наблюдая за шпаной на окраине города, я с легкой грустью вспоминаю собственное детство. Я не склонен его идеализировать и представлять тем самым «настоящим» детством, о котором дружно скулят подписчики пабликов «Рожденные в 80-х». Вполне возможно, у современных детей игры в компьютер, просмотр Youtube или праздное шатание по торговым центрам вызывают те же эмоции, что у нас вызывала «войнушка» во дворе и переплавка свинцовых пластин старых аккумуляторов.