Сергей Параджанов: «Тяжело снимать кино...»

Вѣшнiя воды.
Чудные сны.
Злые восходы
Странной весны.

Годы какъ спицы.
Водоворотъ.
Чорныя птицы,
Хуй тебѣ въ ротъ.

Герман Лукомников

«Лирика Итаки» — предзаказ

Совместно с нашими друзьями из книжного магазина «Чехов и Компания» открыли предзаказ на «Лирику Итаки» — книгу стихотворений и эссе-автокомментариев Милоша Црнянского, одного из крупнейших сербских писателей XX века. «В Сербии и бывшей Югославии Црнянский пользовался статусом, сопоставимым с Джеймсом Джойсом и Т. С. Элиотом вместе взятыми» — писала Весна Голдсуорти, обозревая английский перевод «Романа о Лондоне». «Лирика Итаки», впервые переведённая на русский язык, одновременно открывает читателям и Црнянского-поэта, и Црнянского-эссеиста. В книгу вошли тридцать три стихотворения из «Лирики Итаки», программное стихотворение «Суматра», поэмы «Стражилово» и «Плач по Белграду». Однако основной объём составляют именно эссе великого сербского модерниста: остроумные и подробные автобиографические комментарии к «Лирике Итаки» и поэме «Стражилово», входящие в резонанс с ранее издававшимся по-русски «Дневником о Чарноевиче» Црнянского, а также программный текст «Объяснение Суматры».

<...> А в действительности — в первые дни августа в казарме регименты номер 29 «К. und К.» в Бечкереке я стоял перед адъютантом полка (майор Таш). Тот ударял кулаком по моим судебным документам и твердил, что ушлёт меня на виселицы.
И снова началась тюрьма, и снова допросы.
Меня исключили из школы офицеров запаса и сразу отправили на передовую. Бечкерек оглашало пьяное пение уходящих батальонов стоячей — мобилизованной армии.
Её составляли такие отборные, рослые люди — крестьяне, цвет Баната, — что от их чеканного шага дрожал мост.
В первые же дни осени все эти великолепные мужские тела были мертвы.

Перевод книги выполнен Анной Ростокиной и Софьей Алемпиевич. Книга издана при поддержке Министерства культуры и информации Республики Сербия.
Рассчитываем получить тираж «Лирики Итаки» уже совсем скоро — в течение 2-3 недель.

— оформить предзаказ по специальной цене

РАССТАВАНИЕ У КАЛЕМЕГДАНА

Мы распрощались
и спустились вниз из города.
Как две слезы, что капают одновременно
с лица в морщинах.

На воде нас ждали два корабля.
Твой отчалил первым.
Мой шёл вкруг островов.

Я сидел, согбен и чёрен,
и пуст,
как тень Луны.

Метафора или сравнение — это вспышка, более или менее яркая, но неизбежно гаснущая, ибо привносится в реальность откуда-то извне, чтобы на миг осветить ее и запечатлеть. Новая поэзия ищет источник света в самом освещаемом предмете, раздвигая изнутри границы его реальности, раскрывая его одновременную и безусловную принадлежность разным мирам. Такой поэтический образ, в котором нет раздвоения на «реальное» и «иллюзорное», «прямое» и «переносное», но есть непрерывность перехода от одного к другому, их подлинная взаимопричастность, мы, в отличие от метафоры, назовем метаболой.

Сопоставим два образа, внешне сходных по предметной мотивации, но глубоко различных по структуре, — метафорический и метаболический. У Андрея Вознесенского:

Как золотят купола
в строительных легких лесах —
оранжевая гора
стоит в пустынных лесах.

(Осень в Дилижане)

Метафора делит мир на сравниваемое и сравнивающее, на отображаемую действительность и отображающее подобие. У Вознесенского четко заявлена точка отсчета, описываемый предмет — природа Дилижана, по отношению к которому привлекаемое подобие — купол церкви — призрачно
и условно, как бы парит над действительностью, не проникая в ее состав, отслаиваясь, на правах красочного, живописно подобранного соответствия. Осенняя листва похожа на золотой купол. Леса, восходящие на дилижанскую гору, похожи на строительные леса, воздвигаемые вокруг церкви. Вознесенский — блестящий поэт метафорических подобий, ассоциативных вспышек, двойных перемежающихся образных рядов. Но вот как та же предметная основа преобразована в уже цитированных стихах нового поэта — Александра Еременко:

...В густых металлургических лесах,
где шел процесс созданья хлорофилла,
сорвался лист. Уж осень наступила
в густых металлургических лесах.

Перед нами образ-метабола: «леса» поворачиваются к нам то первозданной, то производственной своей стороной, причем в этом круговращении нет «опорной» реальности к «надстроечной» иллюзии, но есть сама действительность, чреватая превращениями. Метабола — это образ, неделимый надвое, на прямое и переносное значение, на описанный предмет и привлеченное подобие, это образ двоящейся и вместе с тем единой реальности.

Природа и завод превращаются друг в друга через лесообразные постройки, которые растут по собственным непостижимым законам, — техника имеет свою органику, и вместе они составляют одну реальность, в которой узнаваемо и жутко переплелись растительные и металлургические черты. Разве это не реальность, внутри которой мы живем, не реальность наших индустриальных пейзажей, в которых проволока прорастает сквозь искореженное дерево, а дерево — сквозь проржавевшую балку?

Это причудливая, барочная, босхианская реальность, которая сама по себе еще и ирреальна. Задать в ней точку отсчета, вывести технику из органики или органику из техники, художник уже не рискует, точнее, не узурпирует себе такого права (не случайно Босху Еременко посвятил целую поэму). Метабола работает на самораскрытие реальности во всей чудесности или чудовищности ее превращений. Если метафора, заново внедренная в нашу поэзию поколением 1960-х годов (А. Вознесенский, Б. Окуджава, Б. Ахмадулина, Н. Матвеева, Р. Рождественский), — это готовность поверить в чудо, то метабола — это способность его осязать.

Михаил Эпштейн. «Поэзия и сверхпоэзия».

Виктор Пивоваров — о делении художников на параноиков и шизофреников и причислении концептуалистов к последним. Запись 1998 года.

Автор видеозаписи — Юлия Овчинникова

Ушла пора, когда недавний друг
умело занимал нас пустяками.
Мы злились, но оказывались вдруг,
как дети, перевязаны шнурками
и втянуты невольно в общий круг.

И дело сразу валится из рук.
Вино по кругу, странная прогулка.
Любое слово, сказанное вслух,
там отзывалось смазано и гулко.

И возникал, куда б он ни входил,
какой-то ветерок — свободный дух
сухой листвы и мусорного мрака,
с которым уживался он один.
Как будто вправду вышел из оврага.

Михаил Айзенберг

Эрик Булатов. «Флоренция I», 2000—2001 год.

Михаил Айзенберг вспоминает их посиделки и беседы с Эриком Булатовым:

Эрик говорит про «Явление Христа народу» и про позднюю работу Дюшана в Филадельфии, над которой тот работал последние 15 лет, но не закончил (и никто о ней не знал, кроме жены). Ее нужно смотреть в две дырочки, и там видишь цветной мир с деревьями, горами и женщиной на первом плане. Эрик считает, что это по существу картина.

Это вызвало долгий разговор о различии между картиной и инсталляцией. Идея примерно такая: картина в себя впускает – или не впускает. В инсталляции в принципе отсутствует такое разделение: она не в состоянии не впустить, и это уже никакое не чудо. А этот момент (входа) – он и есть главный «момент искусства».

И еще: разное время. В инсталляции время физическое, в картине метафизическое.

Эрик одобрил: «Верно!»

Андрей Монастырский. Чтение на диване о хоботных в 2015 году

Нам кажется: в воде он вырыт, как траншея.
Всплывая, над собой он выпятит волну.
Сознание и плоть сжимаются теснее.
Он весь, как чёрный ход из спальни на Луну.

А руку окунёшь — в подводных переулках
с тобой заговорят, гадая по руке.
Царь-рыба на песке барахтается гулко,
и стынет, словно ключ в густеющем замке.

Алексей Парщиков. «Сом»

Андрей Монастырский размышляет о молодости, смысле и пустоте