Болен! Противно вспоминать это время. Только сегодня к вечеру кажется, слава Богу, лучше!

14 марта 1890

Очень нездоровилось несколько дней. Было что-то в роде болезни, которой, помнится, я страдал в Риме: лихорадка, постоянное сосание под ложечкой, сонливость, слабость, отсутствие аппетита и т. д. Теперь, наконец, чувствую настоящее улучшение, но все еще большую слабость. Работать я не переставал, хотя работалось скверно. Какое счастие, что эта болезнь случилась не во время сочинения оперы. Первое действие я уже отослал гравировать в Москву. Скажи моим корреспонденткам Эмме и Annette, что я теперь писать письма совсем не могу. Во время нездоровья антипатия к Флоренции перешла в лютую ненависть. А все-таки, пока не кончу клавираусцуга, не уеду.

Письмо к Модесту Чайковскому от 14 марта 1890

Хуже, гораздо хуже!

15 марта 1890

9 часов вечера

Я буду писать дневник переезда и по прибытии в Нью-Йорк* пошлю его тебе, а ты сохрани, пожалуйста, ибо у меня есть намерение написать статью, матерьялом для которой и послужит этот дневник.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

*Чайковский был приглашен в США на открытие Карнеги холла. В США ему предстояло выступить в трех городах: Нью- Йорке, на открытии Карнеги Холл, Бостоне и Филадельфии.

До сих пор мысль о поездке, волнение, сопряжённое с переездом, предвкушение океана — все это значительно рассеивало меня. Но очутившись в своей каюте, я почувствовал себя так глубоко несчастным, как никогда. Главное, досадно, что я не получил ответа на мою телеграмму к Коле, и не понимаю почему? Вероятно, обычное телеграфное недоразумение, — но ужасно тяжело было уехать, не имев весточки из Петербурга. Катерины Ивановны [Синельниковой-Ларош] вчера на пароходе не оказалось; я страстно желал, чтобы она была. Лёг спать, утешая себя мыслью, что она приедет, как большинство пассажиров, с экстренным поездом, прямо к часу отхода. Сегодня, проснувшись поздно (в 8 ч.), когда пароход уже был на полном ходу, я вышел из каюты в уверенности, что найду её в числе пассажиров… но увы! Её нет. Долго надеялся я, что она, может быть, спит, что она появится позднее. Ах, как мне этого страстно хотелось!!! Нет, право, без преувеличения я скажу, что никогда не чувствовал себя столь жалким, одиноким, несчастным! Мысль, что ещё неделю плыть, что только в Нью-Йорке я буду иметь какие-нибудь сведения, ужасает меня. Проклинаю эту поездку!!!

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Вид моря очень красив, и в те часы, когда я свободен от страха, я наслаждаюсь дивным зрелищем.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Тоска продолжает грызть меня. Мой приятель commis-voyageur, когда я попытался излить ему, что я чувствую, сказал: «Et bien, à votre àge c’est assez naturel!» [«Ну что ж, в вашем возрасте это естественно!»], на что я очень обиделся.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

За обедом пришлось вести беседу с несимпатичной француженкой, сидящей против меня. Осталось плыть ещё неделю. Уж я лучше не буду высказывать, что чувствую. Знаю только, что это в последний раз… Нет, в мои годы нужно сидеть дома, поближе к своим. Мысль, что я так далеко от всех близких, просто убивает меня.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Вчера весь вечер одна мисс пела итальянские романсы и пела так нагло, так мерзко, что я удивлялся, как кто-нибудь ей дерзость не сказал.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Состояние моей головы и сердца совершенно особенное. Я начинаю привыкать вовсе не думать о всем, что меня терзает, т. е. о доме, о России, о близких. Заставляю себя думать только о пароходе, об том, как бы убить время чтением, прогулкой, разговором с французами, едой, — а главное, созерцанием моря, которое сегодня неописанно прекрасно, ибо освещено солнцем. Заход был удивительный. Таким образом, я в себе не чувствую самого себя, а как бы кого-то другого, плывущего по океану и живущего интересами минуты. Смерть Саши [сестры] и все, что сопряжено мучительного с помыслами о ней, являются как бы воспоминаниями из очень отдалённого прошлого, которые я без особенного труда стараюсь отогнать и вновь думать об интересах минуты того не я, который во мне едет в Америку.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Ночью качало так сильно, что я проснулся и на меня напал страх, биение сердца, почти лихорадка. Но добрая рюмка коньяку скоро подействовала успокаивающим образом. Я надел пальто и вышел на палубу.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Сегодня мы встретили несколько парусных судов, одного громадного кита, испускавшего роскошный фонтан, и кашалота. Но я пропустил и того и другого.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Я воображал, что я неуязвим в отношении морской болезни. Оказывается — уязвим.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Случилась большая неприятность. У меня из ящика над постелью украли кошелёк с 460 франками золотом. Подозреваю прислуживающего гарсона. Объявил месье комиссару. Вывешено объявление. Но для меня кража очевидна. Хорошо, что кроме того у меня есть деньги.

Тошнить не тошнит, но скверно. Качка все увеличивается. Спать не придётся. Коньяк и кофе — моё единственное питание сегодня.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

На пароходе узнали, кто я, и теперь беспрестанно подходят разные господа и спрашивают, я ли такой-то. Засим начинаются любезности, комплименты, беседы. Знакомых набралась масса, и теперь я уже никак не могу найти места, где бы походить одному. Куда ни пойду — знакомый, тотчас начинающий ходить рядом и разговаривающий. Кроме того, пристают чтобы я сыграл. Я отказываюсь, — но, кажется, придётся что-нибудь исполнить на скверном пьянино, чтобы отделаться. Все помыслы мои: когда все это кончится и когда я наконец дома буду? Других мыслей сегодня не было. Считаю, соображаю и мечтаю о блаженстве возвращения.

О пропавшем кошельке ни слуху, ни духу.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

..трушу и ужасаюсь.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Я очень рад, что наконец кончается переезд. Дальнейшее пребывание на пароходе было бы для меня невыносимо. Главное, что теперь все меня знают, все заводят разговор, и я нигде, кроме своей каюты, не могу быть один. Кроме того, пристают, чтобы я что-нибудь сыграл, и вообще заводят все разговоры о музыке. Господи! Когда это все кончится! Я решил 30 апреля выехать из Нью-Йорка на немецком пароходе. Бог даст, около 10 мая, или немногим позже, буду уже в Петербурге!!!!!!

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Когда наконец бесконечная процедура приставания кончилась и я сошел с парохода, ко мне подошли г.г. Рено, Гайд, Майер, дочь Рено и какой-то молодой человек. Они быстро помогли мне исполнить все формальности с таможней, усадили в карету рядом с миленькой Мисс Алис и повезли в «Hotel Normandie». Дорогой я вел невероятно любезный и невероятно оживлённый (как будто я радовался всему происходящему) разговор с моими спутниками. В душе-же было отчаянье и желанье удрать от них за тридевять земель.

Нью-Йорк, 1891, Дневник № 11

В Гостинице меня ожидал весьма комфортабельный аппартамент (с ватер-клозетом и ванной) в коем, по уходе встречавших, я и водворился. Прежде всего я довольно долго плакал. Потом взял ванну, переоделся и пошел в ресторан внизу. Меня поручили услугам гарсона-француза, очень ласкового (что меня весьма утешило), но как-будто придурковатого. Я обедал без всякого удовольствия. Вышел на улицу (она главная: Броадвей) и довольно долго бродил по ней. Так как это было Воскресенье, то улица была не особенно оживленна. Меня поразило обилие негритянских физиономий. Воротившись домой, опять несколько раз принимался нюнить. Спал отлично.

Нью-Йорк, 1891, Дневник № 11

Когда все эти господа ушли, я занялся хождением по комнатам (их две) и обильным излиянием слез. Я просил на весь вечер дать мне свободу, отделавшись от приглашений на обед и вечер. Взяв ванну (ванна, ватерклозет, умывальник — с проведённою горячею и холодной водой находятся в каждом номере гостиницы) и переодевшись, я пообедал внизу с отвращением и пошёл гулять по Broadway. Странная улица! Одноэтажные и двухэтажные домишки чередуются с домами в 9 (sic) этажей. Очень оригинально!!! Возвратившись домой, опять плакал. Как это всегда бывает после слезливых припадков, старый плакса спал как убитый и проснулся освеженный, но с новым запасом слез, которые беспрестанно лезут из глаз.

Письмо к Модесту Чайковскому от 18-27 апреля 1891

Теперь все мои помыслы устремлены к тому, как бы поскорее отделаться и уехать домой. К тому времени, когда эта письма дойдет до вас, я, вероятно, буду уже на пути в Россию. Встретила меня здесь очень почетно и радушно; сегодня уже во всех газетах сведения о моем прибытии и портрет. Оказывается, что я в Америке горазда более известен, чем в Европе. Я здесь важная птица. Нью-Йорк очень красивый и очень оригинальный город. На главной улице одноэтажные домишки чередуются с домами в 9 этажей. Все уже зелено, и зелени много: эта радует взоры. Пока еще ни у кого не был и, кроме встретивших меня 4 очень ласковых и учтивых господ и одной дамы, никого не видел. Вспоминаю, как в это же время 2 года тому назад я ехал из Марселя в Батум, и при этом плачу. Я вообще ужасный стал плакса. Впрочем, это все пустяки; потом буду вспоминать с удовольствием.

Письмо к Анатолию и Прасковье Чайковским от 27 апреля 1891