Выше упоминала Медузу Горгону и решила поделиться фрагментом своего романа, в котором размышляю о ней:
Лежа в кровати и пытаясь внутри себя укрыться от мира, я думала о Медузе Горгоне и о ее жизни после того, как Афина превратила ее в монстра. Медуза жила с другими горгонами, своими сестрами, на острове Сицилия. Там, окруженная водами Средиземного моря, она, обезображенная, носила в себе детей Посейдона - детей, которые были зачаты насилием и рождены насилием. Когда Персей убил Горгону, отрезав ей голову, из тела с кровью вышли дети - Хрисаор и Пегас. Несколько капель крови упали на песок, породив ядовитых змей.
Персей отдал голову Горгоны Афине, и та приколола ее к своему плащу. Где-то я прочла, что Афина, на самом деле, не совсем женщина, а мужское божество. Афина вышла из мира мужчин, родившись из головы Зевса без участия женщины. Афина существовала в пространстве мужчин, и когда те попросили наказать изнасилованную Медузу, она выполнила их приказ. И все же, мне кажется, что в Афине было тепло, которое она прятала от других, будучи не женщиной, родившись от мужчины, и с детства выученная играть по их правилам. Я думаю, что наградив Медузу змеями, Афина надеялась, что они спасут ее от последующего насилия.
И все же подарок Афины - это подарок не любви и не заботы, и он не помог Медузе. Я часто думаю о том, как бы сложилась жизнь Медузы, если бы она была свободной, если бы она не столкнулась с насилием и не была бы вынуждена пользоваться им как защитой. Думая об этом, я вспоминаю о крови Медузы, упавшей в траву. Растения, которых коснулись капли крови Горгоны, стали камнями, и морские нимфы забрали их в воду, где они обратились в мягкие податливые кораллы - совсем как маки, выросшие из крови распятого Христа.
Лежа в кровати и пытаясь внутри себя укрыться от мира, я думала о Медузе Горгоне и о ее жизни после того, как Афина превратила ее в монстра. Медуза жила с другими горгонами, своими сестрами, на острове Сицилия. Там, окруженная водами Средиземного моря, она, обезображенная, носила в себе детей Посейдона - детей, которые были зачаты насилием и рождены насилием. Когда Персей убил Горгону, отрезав ей голову, из тела с кровью вышли дети - Хрисаор и Пегас. Несколько капель крови упали на песок, породив ядовитых змей.
Персей отдал голову Горгоны Афине, и та приколола ее к своему плащу. Где-то я прочла, что Афина, на самом деле, не совсем женщина, а мужское божество. Афина вышла из мира мужчин, родившись из головы Зевса без участия женщины. Афина существовала в пространстве мужчин, и когда те попросили наказать изнасилованную Медузу, она выполнила их приказ. И все же, мне кажется, что в Афине было тепло, которое она прятала от других, будучи не женщиной, родившись от мужчины, и с детства выученная играть по их правилам. Я думаю, что наградив Медузу змеями, Афина надеялась, что они спасут ее от последующего насилия.
И все же подарок Афины - это подарок не любви и не заботы, и он не помог Медузе. Я часто думаю о том, как бы сложилась жизнь Медузы, если бы она была свободной, если бы она не столкнулась с насилием и не была бы вынуждена пользоваться им как защитой. Думая об этом, я вспоминаю о крови Медузы, упавшей в траву. Растения, которых коснулись капли крови Горгоны, стали камнями, и морские нимфы забрали их в воду, где они обратились в мягкие податливые кораллы - совсем как маки, выросшие из крови распятого Христа.
💔6🔥3
Искала материалы к диплому и наткнулась на статью Марианны Муравьевой о гендерном насилии в ГУЛАГе. Муравьева собрала большой список мемуаристок, которые пишут о телесности в лагере: менструации, аменореи, беременности, родах и изнасилованиях.
Еще до этой статьи у меня был список писательниц, с которыми я хотела работать в дипломе — Лидия Гинзбург, Ольга Адамова-Слиозберг, Тамара Петкевич и другие. Я знала, что про телесность и роды пишет Хава Волович в «Мамочном лагере», но в самых известных текстах эту тему обычно избегают. Меня волнует насилие над женщинами в лагере, но об этом писали вскользь и, как правило, не жертвы, а свидетельницы. Вот так Адамова-Слиозберг описывает изансилование сокамерницы:
«А на третий день вечером она вошла в барак измученная, с землистым лицом, с блуждающим взглядом, повалилась на койку и завыла от боли, горя, обиды. …Она ехала на свидание с Костей. Издали увидела, что в избушке топится печь. Значит, он ждет. Радостно открыла дверь и попала в лапы к шести бандитам, поджидавшим ее».
Всего пять предложений об опыте, с которым сталкивались постоянно.
Муравьева приводит множество воспоминаний, я процитирую несколько:
«Продолжались женские функции, а помыться было совершенно негде. Мы жаловались врачу, что у нас просто раны образовываются. От этого многие и умирали — от грязи умирают очень быстро», Роза Ветухновская
«Я уже еле ходила. У меня кроме того была менструация, я была просто залита кровью, мне не давали переодеться. Держали меня на этом конвейере, я очень рада, что испортила им, наконец, этот ковер, потому, что очень сильное было кровотечение», Аида Басевич
«Во время допросов применяли недозволенные приемы, били, требовали, чтобы я в чем-то призналась. Я плохо понимала язык и что они от меня хотят, и когда им не удавалось заполучить мое признание о помыслах бежать в Румынию, то даже насиловали меня», Мария Бурак
«Никакая фантазия человека, наделенного даже самым изощренным воображением, не даст представления о том омерзительнейшем и безобразном действе жестокого, садистского массового изнасилования, которое там происходило. Насиловали всех: молодых и старых, матерей и дочерей, политических и блатных», Елена Глинка
При освобождении из лагеря все заключенные подписывали документ о неразглашении, за нарушение которого сажали. Добавим к этому невозможность напечатать лагерный текст в СССР и получаем: женские тексты о ГУЛАГе в России публикуют только с конца 80-х.
Мне сложно исследовать телесность, а особенно изнасилования в ГУЛАГе. Понятно, что этой темы избегают, но еще письмо о травме часто ретравматизирует пишущ_ую, заставляя снова нырять в события, о которых не хочется вспоминать. А те тексты, в которых это все же описано, — отрывочны, их приходится собирать по крупицам: многие опубликованы в сборниках воспоминаний, которых нет в открытом доступе. Здесь стоит сказать огромное спасибо «Мемориалу», который тщательно собирает данные о жертвах репрессий — в их каталоге есть карточки всех женщин, которых я упоминала.
А еще сложно психологически. Меня возмущает факт насилия, триггерит его упоминание, я снова и снова ранюсь, когда читаю эти тексты. Но мне важно продолжать их исследовать и писать о них. Я не хочу, чтобы о женщинах в ГУЛАГе знали только из откровенно кринжовой главы «Женщина в лагере» Солженицына — она начинается с описания «шелеста платьев» и «щиколоток в туфельках».
Еще до этой статьи у меня был список писательниц, с которыми я хотела работать в дипломе — Лидия Гинзбург, Ольга Адамова-Слиозберг, Тамара Петкевич и другие. Я знала, что про телесность и роды пишет Хава Волович в «Мамочном лагере», но в самых известных текстах эту тему обычно избегают. Меня волнует насилие над женщинами в лагере, но об этом писали вскользь и, как правило, не жертвы, а свидетельницы. Вот так Адамова-Слиозберг описывает изансилование сокамерницы:
«А на третий день вечером она вошла в барак измученная, с землистым лицом, с блуждающим взглядом, повалилась на койку и завыла от боли, горя, обиды. …Она ехала на свидание с Костей. Издали увидела, что в избушке топится печь. Значит, он ждет. Радостно открыла дверь и попала в лапы к шести бандитам, поджидавшим ее».
Всего пять предложений об опыте, с которым сталкивались постоянно.
Муравьева приводит множество воспоминаний, я процитирую несколько:
«Продолжались женские функции, а помыться было совершенно негде. Мы жаловались врачу, что у нас просто раны образовываются. От этого многие и умирали — от грязи умирают очень быстро», Роза Ветухновская
«Я уже еле ходила. У меня кроме того была менструация, я была просто залита кровью, мне не давали переодеться. Держали меня на этом конвейере, я очень рада, что испортила им, наконец, этот ковер, потому, что очень сильное было кровотечение», Аида Басевич
«Во время допросов применяли недозволенные приемы, били, требовали, чтобы я в чем-то призналась. Я плохо понимала язык и что они от меня хотят, и когда им не удавалось заполучить мое признание о помыслах бежать в Румынию, то даже насиловали меня», Мария Бурак
«Никакая фантазия человека, наделенного даже самым изощренным воображением, не даст представления о том омерзительнейшем и безобразном действе жестокого, садистского массового изнасилования, которое там происходило. Насиловали всех: молодых и старых, матерей и дочерей, политических и блатных», Елена Глинка
При освобождении из лагеря все заключенные подписывали документ о неразглашении, за нарушение которого сажали. Добавим к этому невозможность напечатать лагерный текст в СССР и получаем: женские тексты о ГУЛАГе в России публикуют только с конца 80-х.
Мне сложно исследовать телесность, а особенно изнасилования в ГУЛАГе. Понятно, что этой темы избегают, но еще письмо о травме часто ретравматизирует пишущ_ую, заставляя снова нырять в события, о которых не хочется вспоминать. А те тексты, в которых это все же описано, — отрывочны, их приходится собирать по крупицам: многие опубликованы в сборниках воспоминаний, которых нет в открытом доступе. Здесь стоит сказать огромное спасибо «Мемориалу», который тщательно собирает данные о жертвах репрессий — в их каталоге есть карточки всех женщин, которых я упоминала.
А еще сложно психологически. Меня возмущает факт насилия, триггерит его упоминание, я снова и снова ранюсь, когда читаю эти тексты. Но мне важно продолжать их исследовать и писать о них. Я не хочу, чтобы о женщинах в ГУЛАГе знали только из откровенно кринжовой главы «Женщина в лагере» Солженицына — она начинается с описания «шелеста платьев» и «щиколоток в туфельках».
😢10💔6❤🔥3
Решила отдельно выписать известных мне авторок мемуаров о ГУЛАГе с ссылками на тексты, чтобы сохранить список. Пока собирала, заметила, что очень у многих в названиях есть слово «жизнь».
Хава Волович «Мамочный лагерь»
Евфросиния Керсновская «Сколько стоит человек»
Евгения Гинзбург «Крутой маршрут»
Ирина Ратушинская «Серый — цвет надежды»
Ольга Адамова-Слиозберг «Путь»
Тамара Петкевич «Жизнь сапожок непарный»
Мария Бурак «Воспоминания»
Елена Глинка «Трюм, или Большой колымский трамвай»
Евгения Польская «Это мы, Господи, пред Тобою…»
Елена Маркова «Жили-были в ХХ веке»
И те, чьи тексты не смогла найти в сети:
Ариадна Эфрон «Рассказанная жизнь»
Анна Скрипникова «Соловки»
Ксения Медведская «Всюду жизнь»
Валентина Иевлева-Павленко «Непричесанная жизнь»
Майя Улановская «Внутренний план жизни»
Роза Ветухновская «Этап во время войны»
Аида Басевич «How I Became an Anarchist»
Андре Сенторенс «Семнадцать лет в советских лагерях»
Хава Волович «Мамочный лагерь»
Евфросиния Керсновская «Сколько стоит человек»
Евгения Гинзбург «Крутой маршрут»
Ирина Ратушинская «Серый — цвет надежды»
Ольга Адамова-Слиозберг «Путь»
Тамара Петкевич «Жизнь сапожок непарный»
Мария Бурак «Воспоминания»
Елена Глинка «Трюм, или Большой колымский трамвай»
Евгения Польская «Это мы, Господи, пред Тобою…»
Елена Маркова «Жили-были в ХХ веке»
И те, чьи тексты не смогла найти в сети:
Ариадна Эфрон «Рассказанная жизнь»
Анна Скрипникова «Соловки»
Ксения Медведская «Всюду жизнь»
Валентина Иевлева-Павленко «Непричесанная жизнь»
Майя Улановская «Внутренний план жизни»
Роза Ветухновская «Этап во время войны»
Аида Басевич «How I Became an Anarchist»
Андре Сенторенс «Семнадцать лет в советских лагерях»
Бессмертный барак
Хава Волович. «Мамочный» лагерь
Деткомбинат — это тоже зона. С вахтой, с воротами, с бараками и колючей проволокой.
❤14🔥2
Накануне принятия закона о так называемой «ЛГБТ-пропаганде» оставлю тут, пока еще можно, текст о лесбиянках в англоязычной литературе. Писала его в прошлом году для Школы литературных практик, но сайт закрыли, поэтому прикладываю ссылку на гугл-док.
Люблю этот текст, потому что получилось интересно — там и тиктоки есть, и про лесбийские мотивы в религиозной литературе (вульва Иисуса — моя любимая главка), и о том, как женщины выдавали себя за мужчин, чтобы их напечатали.
https://docs.google.com/document/d/1YIKPex3s3XI8P5ZIPOmrw_P8u8WF5zJtsH7aFNWb4o8/edit
Люблю этот текст, потому что получилось интересно — там и тиктоки есть, и про лесбийские мотивы в религиозной литературе (вульва Иисуса — моя любимая главка), и о том, как женщины выдавали себя за мужчин, чтобы их напечатали.
https://docs.google.com/document/d/1YIKPex3s3XI8P5ZIPOmrw_P8u8WF5zJtsH7aFNWb4o8/edit
Google Docs
Только дружба: кто и зачем делает вид, что в литературе никогда не было лесбиянок
Только дружба: кто и зачем делает вид, что в литературе никогда не было лесбиянок Краткая история англоязычной лесбо-литературы В сообществе «Сапфо и ее подруга» на Reddit пользователи размещают материалы о том, как ЛГБТ+ персоны исчезают из истории.…
❤6🔥2
Писала этот текст около двух месяцев. Страшно думать, что это, возможно, моя последняя журналисткая работа, посвященная репрезентации ЛГБТ-людей.
Forwarded from The Village
Эксклюзив. Полная история создательниц «Лета в пионерском галстуке. Кто они такие?
«Так кохают хлопцы один другого, ну пусть кохают. Что такого? Вообще прекрасная книжка», — комментирует бабушка одной из авторок главную книжку года. «Лето…» зачитывают до дыр сотни тысяч людей, разносят литераторы, запрещает государство, а гомофобы заваливают авторок угрозами.
За янг-эдалт хитом стоят две женщины, Катерина Сильванова и Елена Малисова. Мы рассказываем полную историю писательниц — о пережитом абьюзе, смерти родственников из-за бомбёжек в Украине и камингауте одной из них
http://we.the-village.ru/jxZ9b
«Так кохают хлопцы один другого, ну пусть кохают. Что такого? Вообще прекрасная книжка», — комментирует бабушка одной из авторок главную книжку года. «Лето…» зачитывают до дыр сотни тысяч людей, разносят литераторы, запрещает государство, а гомофобы заваливают авторок угрозами.
За янг-эдалт хитом стоят две женщины, Катерина Сильванова и Елена Малисова. Мы рассказываем полную историю писательниц — о пережитом абьюзе, смерти родственников из-за бомбёжек в Украине и камингауте одной из них
http://we.the-village.ru/jxZ9b
🔥6❤4👏1
Сегодня была на нонфикшне. Подробно говорить про свое отношение к этой ярмарке и ее организаторам не буду — уже писала про это для The Village. Если коротко, то там происходит какое-то дикое переплетение контекстов: Захар Прилепин, Алекснадр Пелевин, сборник Z-поэзии, и в это же время Оксана Васякина рассказывает об Анни Эрно, а Маша Нестеренко ведет крутую дискуссию о женском письме. Хочу остановиться на хорошем — расскажу, какие книжки принесла домой.
«Пути, перепутья и тупики русской женской литературы», Ирина Савкина
Люблю Гендерную серию НЛО, до этого читала у них «Розы без шипов» Маши Нестеренко о роли женщин в русскоязычной литературе первой трети XIX века. Савкина тоже начинает с XIX века, а заканчивает уже современностью. Она анализирует и массовую литературу (Донцова, Маринина), и дневники с путевыми заметками как пример автодокументальных текстов, а еще возвращает в литературное поле имена «исчезнувших бабушек» — Софью Закревскую, Наталью Венкстерн и других. Буду читать для диплома.
«Черная кожа, белые маски», Франц Фанон
Мне нравится, что «Гараж» стал публиковать больше текстов, затрагивающих тему деколониальности. Летом купила у них «Ориентализм» Саида, а теперь в моей библиотеке стоит Фанон. Франц Фанон — психолог и важная фигура для деколониальной мысли и левой революционной борьбы. Он исследовал, как ментальные расстройства связаны с расой и классом. Я такое очень люблю, потому что меня пугает, что в массовом сознании укоренен миф: депрессия бывает только у богатых.
«Рождение советской женщины. Работница, крестьянка, летчица, бывшая“ и другие в искусстве 1917–1939 годов», Надежда Плунгян
Плунгян исследует всевозможные «типы» женщин в первые два десятилетия СССР: работница, мать, жена инженера и другие. Ее работа лежит не только в области социального и политического, но и искусствоведческого — ей важно проследить, как раннесовесткая гендерная реформа повлияла на репрезентацию женщин в искусстве.
«Моя жизнь», Лин Хеджинян
Поэтесса Лин Хеджинян привлекла меня тем, как она и другие участники американской Школы языка работают со словом. Они всегда включают в свои тексты читателя, тем самым давая ему свободу, наделяя его некой агентностью. «Моя жизнь» — это сборник автобиографических эссе. И поскольку я не так хорошо разбираюсь в современной поэзии, но понимаю, как и с чем работает автофикшн, решила начать углубляться в поэзию с нее.
«Московский дневник», Вальтер Беньямин
Я увлеклась Беньямином, когда на парах прочла его работу «Париж — столица XIX столетия». Особенность Беньямина в том, что он исследует политическое, социальное и урбанистическое через детали. Говоря об изменениях Парижа, его глобализации и урбанизации, он обращает внимание на пассажи, фланеров, фаланстеры и поэзию Бодлера. Взяла его книгу, чтобы узнать, как через этот же прием он работал с контекстом Москвы, когда съездил туда в 1926 году.
«Страна отходов», Андрей Яковлев
Эта книга оказалась у меня случайно (спасибо, Варя!), хотя я давно хотела ее прочесть. Ее написал мой редактор Андрей, который очень поддерживал меня, когда я только начинала работать в журналистике. Андрей много писал про экологию и однажды вместо отпуска поехал на свалку и собрал кучу материала о мусоре в России: его скоплении, переработке, о принципах zero-waste, которых старался придерживаться. Текст существует на границах личного и документального. Моя любимая фраза в нем самая первая: «Рядом с могилой моей бабушки растет свалка».
«Пути, перепутья и тупики русской женской литературы», Ирина Савкина
Люблю Гендерную серию НЛО, до этого читала у них «Розы без шипов» Маши Нестеренко о роли женщин в русскоязычной литературе первой трети XIX века. Савкина тоже начинает с XIX века, а заканчивает уже современностью. Она анализирует и массовую литературу (Донцова, Маринина), и дневники с путевыми заметками как пример автодокументальных текстов, а еще возвращает в литературное поле имена «исчезнувших бабушек» — Софью Закревскую, Наталью Венкстерн и других. Буду читать для диплома.
«Черная кожа, белые маски», Франц Фанон
Мне нравится, что «Гараж» стал публиковать больше текстов, затрагивающих тему деколониальности. Летом купила у них «Ориентализм» Саида, а теперь в моей библиотеке стоит Фанон. Франц Фанон — психолог и важная фигура для деколониальной мысли и левой революционной борьбы. Он исследовал, как ментальные расстройства связаны с расой и классом. Я такое очень люблю, потому что меня пугает, что в массовом сознании укоренен миф: депрессия бывает только у богатых.
«Рождение советской женщины. Работница, крестьянка, летчица, бывшая“ и другие в искусстве 1917–1939 годов», Надежда Плунгян
Плунгян исследует всевозможные «типы» женщин в первые два десятилетия СССР: работница, мать, жена инженера и другие. Ее работа лежит не только в области социального и политического, но и искусствоведческого — ей важно проследить, как раннесовесткая гендерная реформа повлияла на репрезентацию женщин в искусстве.
«Моя жизнь», Лин Хеджинян
Поэтесса Лин Хеджинян привлекла меня тем, как она и другие участники американской Школы языка работают со словом. Они всегда включают в свои тексты читателя, тем самым давая ему свободу, наделяя его некой агентностью. «Моя жизнь» — это сборник автобиографических эссе. И поскольку я не так хорошо разбираюсь в современной поэзии, но понимаю, как и с чем работает автофикшн, решила начать углубляться в поэзию с нее.
«Московский дневник», Вальтер Беньямин
Я увлеклась Беньямином, когда на парах прочла его работу «Париж — столица XIX столетия». Особенность Беньямина в том, что он исследует политическое, социальное и урбанистическое через детали. Говоря об изменениях Парижа, его глобализации и урбанизации, он обращает внимание на пассажи, фланеров, фаланстеры и поэзию Бодлера. Взяла его книгу, чтобы узнать, как через этот же прием он работал с контекстом Москвы, когда съездил туда в 1926 году.
«Страна отходов», Андрей Яковлев
Эта книга оказалась у меня случайно (спасибо, Варя!), хотя я давно хотела ее прочесть. Ее написал мой редактор Андрей, который очень поддерживал меня, когда я только начинала работать в журналистике. Андрей много писал про экологию и однажды вместо отпуска поехал на свалку и собрал кучу материала о мусоре в России: его скоплении, переработке, о принципах zero-waste, которых старался придерживаться. Текст существует на границах личного и документального. Моя любимая фраза в нем самая первая: «Рядом с могилой моей бабушки растет свалка».
🕊8👍1🙏1
Я часто думаю о следующих главах своего романа, когда куда-то иду. Как-то гуляла по Новокузнецкой и вспоминала улицы Гронингена — студенческого города в Нидерландах, где я полгода училась по обмену и где происходит существенная часть действий моей книги. Бродя по Москве, я одновременно представляла, как гуляю по брусчатке, выстилающей дорогу между невысокими домами с изогнутыми крышами, привычными для голландской архитектуры. Каждое окно, каждая дверь кофейни, поворот, мост и площадь тянет за собой воспоминание: в этом парке я читала, лежа на газоне, в этом кафе делала домашку, на этой площади был маркет выходного дня, где я впервые попробовала зеленый сыр. Тогда, гуляя по Новокузнецкой, я достала телефон, чтобы написать заметку о связи памяти и пространства, думая о том, что первое запечатано во втором.
Эта прогулка на Новокузнецкой была в одну из сентябрьских суббот, а в среду у нас начались семинары по культурному трансферу — предмету, на котором мы исследуем то, как разные культуры наслаиваются друг на друга. Нам задали читать книгу Фрэнсис Йейтс «Искусство памяти».
Йейтс рассказывает историю о Симониде, который и изобрел искусство памяти. Дело было так: Симонид отправился на пир, но рано ушел: аристократ Скопас заплатил ему только половину суммы за поэму, которую тот написал. В доме, где был пир, произошло несчастье — в зале обвалилась кровля, и Скопас с гостями погиб под обломками. Трупы были изуродованы настолько, что родственники не могли опознать своих близких.
Симонид помнил, в каком порядке сидели гости, и опознал трупы. Он пришел к выводу, что желающие развить память должны выбрать места и сформировать мысленные образы тех вещей, которые они хотят запомнить. А затем — расположить эти образы в местах. Получается, что порядок мест будет хранить порядок вещей, а образы вещей будут обозначать сами вещи.
Меня всегда удивляет, как вовремя приходит в мою жизнь концентрированное знание о вещах и предметах, о которых я размышляю сама, в повседневности, на бытовом уровне. Как говорил Олег, пересказывая мысль из книги, название которой я не помню: «Если вы не будете заниматься философией, вы все равно будете ей заниматься, просто плохо».
Эта прогулка на Новокузнецкой была в одну из сентябрьских суббот, а в среду у нас начались семинары по культурному трансферу — предмету, на котором мы исследуем то, как разные культуры наслаиваются друг на друга. Нам задали читать книгу Фрэнсис Йейтс «Искусство памяти».
Йейтс рассказывает историю о Симониде, который и изобрел искусство памяти. Дело было так: Симонид отправился на пир, но рано ушел: аристократ Скопас заплатил ему только половину суммы за поэму, которую тот написал. В доме, где был пир, произошло несчастье — в зале обвалилась кровля, и Скопас с гостями погиб под обломками. Трупы были изуродованы настолько, что родственники не могли опознать своих близких.
Симонид помнил, в каком порядке сидели гости, и опознал трупы. Он пришел к выводу, что желающие развить память должны выбрать места и сформировать мысленные образы тех вещей, которые они хотят запомнить. А затем — расположить эти образы в местах. Получается, что порядок мест будет хранить порядок вещей, а образы вещей будут обозначать сами вещи.
Меня всегда удивляет, как вовремя приходит в мою жизнь концентрированное знание о вещах и предметах, о которых я размышляю сама, в повседневности, на бытовом уровне. Как говорил Олег, пересказывая мысль из книги, название которой я не помню: «Если вы не будете заниматься философией, вы все равно будете ей заниматься, просто плохо».
❤11
Если вы в Тбилиси, приходите говорить об автофикшне в «Итаку»
Forwarded from по краям
Ad Marginem едет в «Итаку»!
28 января в Тбилиси пройдет встреча книжного клуба «Контур», на котором участники обсудят новый автофикшн-роман Эми Липтрот «Момент». Модераторкой встречи выступит редакторка соцсетей Ad Marginem, писательница и филологиня Аня Кузнецова.
Где: Тбилиси, книжный магазин «Итака» (ул. Верцхли, 41)
Когда: 28 января, 15:00.
📍Чтобы принять участие в обсуждении, заполните форму. Для участников клуба, которые еще не прочли книгу, мы подготовили скидку 35% на бумажную и электронную версию.
📍Бумажную книгу можно купить в «Итаке». Специальный промокод от наших партнеров из ЛитРес на покупку электронной книги получит каждый участник после заполнения формы.
📍Скидки будут действовать по 28 января. Принять участие в книжном клубе могут все желающие.
28 января в Тбилиси пройдет встреча книжного клуба «Контур», на котором участники обсудят новый автофикшн-роман Эми Липтрот «Момент». Модераторкой встречи выступит редакторка соцсетей Ad Marginem, писательница и филологиня Аня Кузнецова.
Где: Тбилиси, книжный магазин «Итака» (ул. Верцхли, 41)
Когда: 28 января, 15:00.
📍Чтобы принять участие в обсуждении, заполните форму. Для участников клуба, которые еще не прочли книгу, мы подготовили скидку 35% на бумажную и электронную версию.
📍Бумажную книгу можно купить в «Итаке». Специальный промокод от наших партнеров из ЛитРес на покупку электронной книги получит каждый участник после заполнения формы.
📍Скидки будут действовать по 28 января. Принять участие в книжном клубе могут все желающие.
❤2
Последней книгой, которую я прочла в 2022 году, стал роман Анны Каван «Лед». Мне было тревожно ее читать: то ли из-за рассыпанных по тексту эпизодов насилия над безымянной героиней, которая в глазах главного героя превращается в объект, то ли из-за ощущения постоянного схлопывания мира, уменьшения его до одной точки, в которой ты все равно не сможешь спрятаться.
Главный герой романа, как кто-то уже заметил в одной рецензии, — недостоверный рассказчик. Я поняла это, как только прочла его описание нездоровой и неотрефлексированной привязанности к девушке с платиновыми волосами, хрупкой и худой настолько, что герою хочется «схватить ее за запястья, сжать ее тонкие косточки». Чем худее и беспомощнее она становится, тем больше героя тянет к ней. Он описывает девушку через призму ее травмы и несколько раз упоминает, что с детства она привыкла играть роль жертвы, что любые проявления самостоятельности подавлялись.
Еще один важный образ в романе — образ льда. Он склеивает сюжет романа воедино, становится его двигателем: от холода и мерзлоты спасаются герои, уезжая в теплые края и оставаясь там, пока и туда не придет лед. Лед настигает героиню, вернее, эти образы видит в своей голове рассказчик: девушку с белыми волосами, окруженную стеной изо льда.
Перед тем, как приступить к книге, я прочла биографию писательницы. Хелен Вудс — ее имя при рождении, Хелен Фергюнсон — в первом браке и, наконец, Анна Каван — закрепившийся псевдоним. У нее было непростое детство: отец покончил с собой, когда она была ребенком, а до этого тренировался метать ножи у дочери над головой. Хелен провела детство в пансионах, а повзрослев, много путешествовала, писала, вышла замуж, начала принимать героин. Когда ее брак начал разваливаться, она пыталась покончить с собой, и ее положили в психиатрическую больницу. У нее было несколько попыток суицида, у нее отобрали дочь, а сын погиб. Из больницы она вышла уже Анной Каван, покрасилась в блондинку, а еще полностью изменила стиль письма: если ее предыдущие романы можно было назвать автофикциональными (в которых, кстати, есть ЛГБТ-линии), то новое письмо — фикшн, даже фантастика.
Ключ к такому повороту нужно искать в словах самой Каван, которая говорила, что хотела создать новую, лежащую за пределами коллективного, обобщенного сознания, реальность, чтобы показать: «не существует абсолютной реальности, все происходящее воспринимается разными людьми в разное время по-разному». То, как эти слова реализуются на практике, можно увидеть в конце «Льда». В финале героиня обретает субъектность (но, кажется, лишь на мгновение), и мы видим то, как она, а не герой, смотрит на происходящее. Она просит нарратора перестать мучать ее, оставить одну и уйти, потому что все, чего она хочет — это остаться собой.
Наверное, мне бы хотелось, чтобы в финале героиня Каван обрела больше самостоятельности, чем дает ей писательница. Однако мне все равно очень нравится этот текст, и если я когда-нибудь решу писать фикшн, то «Лед» будет в списке референсов.
Главный герой романа, как кто-то уже заметил в одной рецензии, — недостоверный рассказчик. Я поняла это, как только прочла его описание нездоровой и неотрефлексированной привязанности к девушке с платиновыми волосами, хрупкой и худой настолько, что герою хочется «схватить ее за запястья, сжать ее тонкие косточки». Чем худее и беспомощнее она становится, тем больше героя тянет к ней. Он описывает девушку через призму ее травмы и несколько раз упоминает, что с детства она привыкла играть роль жертвы, что любые проявления самостоятельности подавлялись.
Еще один важный образ в романе — образ льда. Он склеивает сюжет романа воедино, становится его двигателем: от холода и мерзлоты спасаются герои, уезжая в теплые края и оставаясь там, пока и туда не придет лед. Лед настигает героиню, вернее, эти образы видит в своей голове рассказчик: девушку с белыми волосами, окруженную стеной изо льда.
Перед тем, как приступить к книге, я прочла биографию писательницы. Хелен Вудс — ее имя при рождении, Хелен Фергюнсон — в первом браке и, наконец, Анна Каван — закрепившийся псевдоним. У нее было непростое детство: отец покончил с собой, когда она была ребенком, а до этого тренировался метать ножи у дочери над головой. Хелен провела детство в пансионах, а повзрослев, много путешествовала, писала, вышла замуж, начала принимать героин. Когда ее брак начал разваливаться, она пыталась покончить с собой, и ее положили в психиатрическую больницу. У нее было несколько попыток суицида, у нее отобрали дочь, а сын погиб. Из больницы она вышла уже Анной Каван, покрасилась в блондинку, а еще полностью изменила стиль письма: если ее предыдущие романы можно было назвать автофикциональными (в которых, кстати, есть ЛГБТ-линии), то новое письмо — фикшн, даже фантастика.
Ключ к такому повороту нужно искать в словах самой Каван, которая говорила, что хотела создать новую, лежащую за пределами коллективного, обобщенного сознания, реальность, чтобы показать: «не существует абсолютной реальности, все происходящее воспринимается разными людьми в разное время по-разному». То, как эти слова реализуются на практике, можно увидеть в конце «Льда». В финале героиня обретает субъектность (но, кажется, лишь на мгновение), и мы видим то, как она, а не герой, смотрит на происходящее. Она просит нарратора перестать мучать ее, оставить одну и уйти, потому что все, чего она хочет — это остаться собой.
Наверное, мне бы хотелось, чтобы в финале героиня Каван обрела больше самостоятельности, чем дает ей писательница. Однако мне все равно очень нравится этот текст, и если я когда-нибудь решу писать фикшн, то «Лед» будет в списке референсов.
❤9🔥1
Еще одна книга Ad Marginem, которую я закончила читать пару недель назад, — «Момент» Эми Липтрот. Она продолжает «Выгон»: автогероиня писательницы, живя с ощущением тотального одиночества, решает перебраться сначала в Лондон, а потом в Берлин. «Мой проект — найти енота и любовника», — пишет она по приезду в столицу Германии.
Я читала эту книгу в Тбилиси, и меня не отпускало чувство тревоги — и не потому, что у меня был в каком-то смысле похожий опыт эмиграционного отчуждения. Это чувство тревоги было связанно с ощущением свободы. Героиня книги — молодая девушка, у которой есть возможность уехать в другую страну, в любой момент бросить работу и вернуться домой, есть возможность пойти на курсы немецкого или пойти искать енота (или парня), она не обременена семьей — все это сама Липтрот проговаривает в тексте. Но именно это ощущение свободы у меня сопровождается сокрытым внутри страхом, который имеет экзистенциальную природу.
«Мы обречены быть свободными, и наша свобода, возможно, является единственным, от чего мы не в состоянии отказаться», — говорилось в «Бытие и ничто». Эта цитата Сартра, очевидно, не применима к опыту большого количества людей. И Липтрот пишет об этих людях, давая им имена, в отличие от большинства своих героев: например, о Малике из Гамбии, у которого нет статуса беженца и который торгует наркотиками.
У Липтрот проскальзывает классовая рефлексия, она отлично понимает свою статусность. И мне кажется это важным, хотя я бы не сказала, что эта книга написана с марксистских позиций. В целом, это текст о любви и доме, об их приобретении и потере. Он хорошо подходит для легкого чтения — правда, если вас не тревожит осознание своей свободы.
Я читала эту книгу в Тбилиси, и меня не отпускало чувство тревоги — и не потому, что у меня был в каком-то смысле похожий опыт эмиграционного отчуждения. Это чувство тревоги было связанно с ощущением свободы. Героиня книги — молодая девушка, у которой есть возможность уехать в другую страну, в любой момент бросить работу и вернуться домой, есть возможность пойти на курсы немецкого или пойти искать енота (или парня), она не обременена семьей — все это сама Липтрот проговаривает в тексте. Но именно это ощущение свободы у меня сопровождается сокрытым внутри страхом, который имеет экзистенциальную природу.
«Мы обречены быть свободными, и наша свобода, возможно, является единственным, от чего мы не в состоянии отказаться», — говорилось в «Бытие и ничто». Эта цитата Сартра, очевидно, не применима к опыту большого количества людей. И Липтрот пишет об этих людях, давая им имена, в отличие от большинства своих героев: например, о Малике из Гамбии, у которого нет статуса беженца и который торгует наркотиками.
У Липтрот проскальзывает классовая рефлексия, она отлично понимает свою статусность. И мне кажется это важным, хотя я бы не сказала, что эта книга написана с марксистских позиций. В целом, это текст о любви и доме, об их приобретении и потере. Он хорошо подходит для легкого чтения — правда, если вас не тревожит осознание своей свободы.
👍5💔2
Подруги и друзья из вебзина Autovirus устраивают день рождения в Москве 19 февраля (уже в это воскресенье)!
Будет уголок зиноделия, автофикшн спид-дейтинг, автофикшн диджей сет, открытый микрофон, ну и, конечно, чтения. Я тоже почитаю отрывок из романа, приходите — буду очень рада повидаться.
Вход платный, 300 рублей (ребята отправят деньги на благотворительность), а чтобы узнать место и время встречи, напишите им в инстаграм.
Будет уголок зиноделия, автофикшн спид-дейтинг, автофикшн диджей сет, открытый микрофон, ну и, конечно, чтения. Я тоже почитаю отрывок из романа, приходите — буду очень рада повидаться.
Вход платный, 300 рублей (ребята отправят деньги на благотворительность), а чтобы узнать место и время встречи, напишите им в инстаграм.
❤4
Так совпало, что чтение «Империи знаков» Барта и просмотр «Киногида извращенца» с Жижеком выпало на одну неделю. Почитала и посмотрела, теперь думаю о философии и ее соотнесенности с реальностью.
С «Империей знаков» дело обстоит так: Барт разочаровался в структурализме, поехал в Японию, понял, что это отличная альтернатива западной культуре, и написал целый сборник эссе. Мне такой подход показался ориенталистким. В интервью у Барта тоже про это спросили, на что он ответил: «Я не смотрю влюбленно на ориентальную эссенцию, сам Ориент мне безразличен, он лишь предоставляет набор черт, преобразование и переплетение которых дает мне представление о неведомой символической системе, полностью отличной от нашей». Меня смутил этот ответ: Барту безразличен Ориент, но образ другого в его тексте постоянно присутствует.
Про «Киногид извращенца». Жижек анализировал «Синий бархат» Линча, и, описывая сцену насилия Дороти, сделал такой вывод: мол, для феминистского сообщества это, очевидно, абьюз, но героиня такая пассивная, а что если насилие — единственный способ вывести ее из этого состояния?
Для меня оба этих случая — примеры того, как философия может быть не просто описательной и не менять реальность, но и быть порою вредной. «Империю знаков», даже если попытаться отстраниться от присутствия в тексте ориенталисткой оптики, — трудно назвать текстом, который делает что-то, кроме попытки интерпретировать увиденное. Вот, например, цитата оттуда: «Есть связь между крошечностью и съедобностью: вещи малы лишь для того, чтобы быть съеденными, но и их поедание служит лишь воплощению их сущности — крошечности. Согласованность, существующая между восточной пищей и палочками, не может быть только функциональной или инструментальной: продукты нарезаются, чтобы ухватываться палочками, но и палочки существуют благодаря тому, что продукты мелко нарезаны; и материя, и ее орудие пронизаны единым действием: разделением».
Но проблема не только в том, что философы в большинстве своем работают с интерпретацией, не только в том, что их работы не соотносятся с реальностью. А в том, что часто целью их работ становится попытка вывернуться и найти необычную точку зрения (как в примере с Жижеком). Постоянная переинтерпретация становится самоцелью, а лежащие в основе проблемы (например, неравенство, расизм, патриархат, гомофобия и т.д.) уходят на задний план.
Ханна Арендт написала книгу Vita Activa о том, что философы часто пытаются описать мир, не участвуя в его изменении: есть теория, а праксиса нет. Про это писал и Маркс: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Но мой любимый философ, а вернее философка, которая понимала важность праксиса, — это Симона Вейль. У нее какая-то безумно крутая биография: хотя родилась в состоятельной семье, но пошла работать на завод, чтобы делать репортажи для левой прессы о тяжелых условиях труда, участвовала в демонстрациях, была участницей Сопротивления во Франции и много чего еще. Оставила множество трудов по философии. На фото она, обязательно почитайте ее биографию.
С «Империей знаков» дело обстоит так: Барт разочаровался в структурализме, поехал в Японию, понял, что это отличная альтернатива западной культуре, и написал целый сборник эссе. Мне такой подход показался ориенталистким. В интервью у Барта тоже про это спросили, на что он ответил: «Я не смотрю влюбленно на ориентальную эссенцию, сам Ориент мне безразличен, он лишь предоставляет набор черт, преобразование и переплетение которых дает мне представление о неведомой символической системе, полностью отличной от нашей». Меня смутил этот ответ: Барту безразличен Ориент, но образ другого в его тексте постоянно присутствует.
Про «Киногид извращенца». Жижек анализировал «Синий бархат» Линча, и, описывая сцену насилия Дороти, сделал такой вывод: мол, для феминистского сообщества это, очевидно, абьюз, но героиня такая пассивная, а что если насилие — единственный способ вывести ее из этого состояния?
Для меня оба этих случая — примеры того, как философия может быть не просто описательной и не менять реальность, но и быть порою вредной. «Империю знаков», даже если попытаться отстраниться от присутствия в тексте ориенталисткой оптики, — трудно назвать текстом, который делает что-то, кроме попытки интерпретировать увиденное. Вот, например, цитата оттуда: «Есть связь между крошечностью и съедобностью: вещи малы лишь для того, чтобы быть съеденными, но и их поедание служит лишь воплощению их сущности — крошечности. Согласованность, существующая между восточной пищей и палочками, не может быть только функциональной или инструментальной: продукты нарезаются, чтобы ухватываться палочками, но и палочки существуют благодаря тому, что продукты мелко нарезаны; и материя, и ее орудие пронизаны единым действием: разделением».
Но проблема не только в том, что философы в большинстве своем работают с интерпретацией, не только в том, что их работы не соотносятся с реальностью. А в том, что часто целью их работ становится попытка вывернуться и найти необычную точку зрения (как в примере с Жижеком). Постоянная переинтерпретация становится самоцелью, а лежащие в основе проблемы (например, неравенство, расизм, патриархат, гомофобия и т.д.) уходят на задний план.
Ханна Арендт написала книгу Vita Activa о том, что философы часто пытаются описать мир, не участвуя в его изменении: есть теория, а праксиса нет. Про это писал и Маркс: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Но мой любимый философ, а вернее философка, которая понимала важность праксиса, — это Симона Вейль. У нее какая-то безумно крутая биография: хотя родилась в состоятельной семье, но пошла работать на завод, чтобы делать репортажи для левой прессы о тяжелых условиях труда, участвовала в демонстрациях, была участницей Сопротивления во Франции и много чего еще. Оставила множество трудов по философии. На фото она, обязательно почитайте ее биографию.
❤7👍1
In order for me to write poetry that isn't political,
I must listen to the birds
And in order to hear the birds
The warplanes must be silent
Marwan Makhoul
I must listen to the birds
And in order to hear the birds
The warplanes must be silent
Marwan Makhoul
❤10
Делюсь еще одним фрагментом романа:
Я не могла заснуть вторую ночь, мысли бродили в голове по кругу. За час до того, как лечь в кровать я снова порезала себя — в этот раз по предплечью. Я лежала в кровати, раздевшись догола — так было проще ощупывать свое тело, проверять, уменьшилось или увеличилось расстояние между внутренней стороной бедер, могу ли я обхватить кольцом из большого и указательного пальца руку или все еще недостаточно худа для этого.
Я знаю, как понять, что человек не ел уже несколько дней. Надо посмотреть на его руки. От нескольких недель голодания мои пальцы истончились, и промежутки, в которые пролезал свет, увеличились, освободив пространство для окружающего. Пальцы, а вернее границы между ними, были готовы вместить в себя больше света. Границы моего тела уменьшились, уменьшились границы моего мира, давая всему вокруг заполнить меня.
Но тело заполняла тревога. Я помню, как она вошла в меня. Это было вечером, когда я вернулась с пар и села на кровать вписывать в блокнот задания, которые нужно было сделать по учебе. Помню, как держала карандаш в руке, как неровно выводила серые буквы по разлинованным страницам, заходя за контуры, сползая все ниже и ниже к границам бумаги. Сначала я не поняла, что происходит. Стало страшно — так страшно, как в детстве, когда долго не можешь уснуть, а потом вспоминаешь о собственной смертности. Я знала, что в момент умирания люди чувствуют эйфорию — видимо, потому что эпифиз выбрасывает в кровь вещество, которое кладут в психоделики. Страх зародился в голове — я отчетливо это помню. А потом была вспышка, и я не могла дышать.
Помню, как страх перекинулся на тело. Страх словно расщепился на множество маленьких змей, ползущих по мне — я чувствовала их в груди, чувствовала, как они обвивают ноги так, что я не могла сделать шаг. Они тянулись к груди — получается, что я пригрела их. Чтобы не умереть, я заставила себя дышать. Мне потребовалось усилие, чтобы сползти с кровати и сесть на холодный пол, чтобы вдохнуть воздух из сквозняка, бродящего по линолеуму. Я дышала часто, отрывисто, словно роженицы. Только криков не было. Страх забрал мой голос.
Дыхание успокоилось через несколько минут. Я медленно, но смогла двигать руками и ногами. Сотрясенный мир восстанавливался — я смотрела на предметы в своей комнате, чтобы вернуть себя в реальность. Белый икеевский стул. Тетрадка на красном линолеуме. Лампа с проводом, висящая над кроватью. Обычные предметы казались странными, словно я училась запоминать их заново.
Я не могла заснуть вторую ночь, мысли бродили в голове по кругу. За час до того, как лечь в кровать я снова порезала себя — в этот раз по предплечью. Я лежала в кровати, раздевшись догола — так было проще ощупывать свое тело, проверять, уменьшилось или увеличилось расстояние между внутренней стороной бедер, могу ли я обхватить кольцом из большого и указательного пальца руку или все еще недостаточно худа для этого.
Я знаю, как понять, что человек не ел уже несколько дней. Надо посмотреть на его руки. От нескольких недель голодания мои пальцы истончились, и промежутки, в которые пролезал свет, увеличились, освободив пространство для окружающего. Пальцы, а вернее границы между ними, были готовы вместить в себя больше света. Границы моего тела уменьшились, уменьшились границы моего мира, давая всему вокруг заполнить меня.
Но тело заполняла тревога. Я помню, как она вошла в меня. Это было вечером, когда я вернулась с пар и села на кровать вписывать в блокнот задания, которые нужно было сделать по учебе. Помню, как держала карандаш в руке, как неровно выводила серые буквы по разлинованным страницам, заходя за контуры, сползая все ниже и ниже к границам бумаги. Сначала я не поняла, что происходит. Стало страшно — так страшно, как в детстве, когда долго не можешь уснуть, а потом вспоминаешь о собственной смертности. Я знала, что в момент умирания люди чувствуют эйфорию — видимо, потому что эпифиз выбрасывает в кровь вещество, которое кладут в психоделики. Страх зародился в голове — я отчетливо это помню. А потом была вспышка, и я не могла дышать.
Помню, как страх перекинулся на тело. Страх словно расщепился на множество маленьких змей, ползущих по мне — я чувствовала их в груди, чувствовала, как они обвивают ноги так, что я не могла сделать шаг. Они тянулись к груди — получается, что я пригрела их. Чтобы не умереть, я заставила себя дышать. Мне потребовалось усилие, чтобы сползти с кровати и сесть на холодный пол, чтобы вдохнуть воздух из сквозняка, бродящего по линолеуму. Я дышала часто, отрывисто, словно роженицы. Только криков не было. Страх забрал мой голос.
Дыхание успокоилось через несколько минут. Я медленно, но смогла двигать руками и ногами. Сотрясенный мир восстанавливался — я смотрела на предметы в своей комнате, чтобы вернуть себя в реальность. Белый икеевский стул. Тетрадка на красном линолеуме. Лампа с проводом, висящая над кроватью. Обычные предметы казались странными, словно я училась запоминать их заново.
💔8❤3
в тебе божественную девочку
десятилетнюю я чту
и обнимаю как мечту
каймой фарфоровой тарелочки
на ней цветы из серебра
хрустальные глаза русалочьи
чего ты хочешь птичка ласточка
синичка бедная моя
слова стекли в рукав как волосы
стеклом песком ручьем и садиком
давай сойдём с ума от радости
я стану горечью и голосом
а ты покроешься снежинками
оставшись грустной но смешной
ты только говори со мной
как книжка детская
с картинками
Варя Левонтина, март 2023 года
десятилетнюю я чту
и обнимаю как мечту
каймой фарфоровой тарелочки
на ней цветы из серебра
хрустальные глаза русалочьи
чего ты хочешь птичка ласточка
синичка бедная моя
слова стекли в рукав как волосы
стеклом песком ручьем и садиком
давай сойдём с ума от радости
я стану горечью и голосом
а ты покроешься снежинками
оставшись грустной но смешной
ты только говори со мной
как книжка детская
с картинками
Варя Левонтина, март 2023 года
❤9❤🔥1
Зимой читала «Мою жизнь» — экспериментальную автобиографию поэтессы Лин Хеджинян, представительницы американской школы языка.
В текст я погрузилась с третьей попытки. Его невозможно читать между делом, он требует полного сосредоточения на себе. Его особенность — отсутствие классического нарратива, но не так, как это обычно бывает в автофикциональной прозе, а в смысле отхода от классического понимания отношений между автором и читателем. Хеджинян отказывается от дихотомии автор/читатель, она дает пространство не только для интерпретации текста, но и для со-письма. Текст написан фрагментировано, в роли фрагментов-мазков выступают короткие предложение с едва уловимой связью между собой, благодаря чему каждое прочтение «Моей жизни» обрастает новыми коннотациями. Можно возразить, что прочтение любого текста — это его переписывание, но у Хеджинян эта мысль радикализируется на практике. Я говорю это в буквальном смысле: название одной главки может стать предложением в другой, некоторые фразы повторяются по всей книге, повествование практически полностью лишено нарративной логики, соседние предложения связаны лишь интуитивно (или вовсе не связаны).
В этом, на мой взгляд, и прелесть этого текста. Название «Моей жизни» заявляет о том, что сейчас перед нами появится история индивидуального опыта. Но на деле ты можешь вложить в него свое видение, не просто найдя в нем близкие фрагменты, но и даже в каком-то смысле присвоить текст себе. Я нескромно себе это позволила: читала с карандашом, выделяя фразы, которые, как мне показалось, больше рассказывали мне обо мне, а не об авторке/автогероине книги.
Можно попробовать понять, зачем Хеджинян прибегает к такому способу письма, и отыскать ответ в ее же книге. «Теперь, когда я что-нибудь создаю, в качестве иллюстрации, моя работа не кажется мне безупречной, пока я не спрячу как следует весь свой инструментарий», — пишет она. Может быть, все дело в этом страхе за свое письмо и желании «легитимизировать» его через усложнение. Но, возможно, это тоже моя интерпретация.
В текст я погрузилась с третьей попытки. Его невозможно читать между делом, он требует полного сосредоточения на себе. Его особенность — отсутствие классического нарратива, но не так, как это обычно бывает в автофикциональной прозе, а в смысле отхода от классического понимания отношений между автором и читателем. Хеджинян отказывается от дихотомии автор/читатель, она дает пространство не только для интерпретации текста, но и для со-письма. Текст написан фрагментировано, в роли фрагментов-мазков выступают короткие предложение с едва уловимой связью между собой, благодаря чему каждое прочтение «Моей жизни» обрастает новыми коннотациями. Можно возразить, что прочтение любого текста — это его переписывание, но у Хеджинян эта мысль радикализируется на практике. Я говорю это в буквальном смысле: название одной главки может стать предложением в другой, некоторые фразы повторяются по всей книге, повествование практически полностью лишено нарративной логики, соседние предложения связаны лишь интуитивно (или вовсе не связаны).
В этом, на мой взгляд, и прелесть этого текста. Название «Моей жизни» заявляет о том, что сейчас перед нами появится история индивидуального опыта. Но на деле ты можешь вложить в него свое видение, не просто найдя в нем близкие фрагменты, но и даже в каком-то смысле присвоить текст себе. Я нескромно себе это позволила: читала с карандашом, выделяя фразы, которые, как мне показалось, больше рассказывали мне обо мне, а не об авторке/автогероине книги.
Можно попробовать понять, зачем Хеджинян прибегает к такому способу письма, и отыскать ответ в ее же книге. «Теперь, когда я что-нибудь создаю, в качестве иллюстрации, моя работа не кажется мне безупречной, пока я не спрячу как следует весь свой инструментарий», — пишет она. Может быть, все дело в этом страхе за свое письмо и желании «легитимизировать» его через усложнение. Но, возможно, это тоже моя интерпретация.
❤13