Арт-центр Аранья
Съездил в новый арт-центр Аранья. Дело оказалось донельзя утомительное. Добираться на машине пришлось больше часа, потом еще стоять в пробке на въезде, покупать билеты на вход на территорию (справедливости ради скажу, что их потом можно было обменять на еду и напитки), а затем еще билеты в сам центр искусства. За заветным шлагбаумом оказались озеро, парк, гостиницы, магазины, кафе, рестораны, рождественская псевдоёлка, здание в виде готического собора и европейского вида виллы. Посреди всего этого великолепия сновали разодетые и раздетые — почти — девицы, их фотографировали модно причесанные юнцы. Выкинув для приличия пару па или, точнее, коленец, под сет бросавшего грязные биты диджея, я устремился в собственно арт-центр, где в трех галереях меня ждали три выставки немецкой художницы Вибке Сим.
Сим известна своей ироничной деконструкцией предметов одежды, мебели и домашнего обихода, которые она превращает в сюрреалистические антропоморфные фигуры и скульптуры. Но за внешне юмористичной и легкой формой ее работ таятся глубокие размышления о патриархальности, женском труде и гендерных ролях в жизни и искусстве. В серии с одеждой, вдохновленной североамериканской и азиатской шаманской эстетикой, художница, например, критикует устойчивую западную практику культурной апроприации и проводит параллель между патриархальным присвоением женской культуры и труда и историческим актом колониализма. В серии с крестьянской мебелью — обыгрывает и взрезает романтизированный пасторальный идеал, навязанный этим предметам нацистским режимом, тем самым возвращая им культурную идентичность.
Съездил в новый арт-центр Аранья. Дело оказалось донельзя утомительное. Добираться на машине пришлось больше часа, потом еще стоять в пробке на въезде, покупать билеты на вход на территорию (справедливости ради скажу, что их потом можно было обменять на еду и напитки), а затем еще билеты в сам центр искусства. За заветным шлагбаумом оказались озеро, парк, гостиницы, магазины, кафе, рестораны, рождественская псевдоёлка, здание в виде готического собора и европейского вида виллы. Посреди всего этого великолепия сновали разодетые и раздетые — почти — девицы, их фотографировали модно причесанные юнцы. Выкинув для приличия пару па или, точнее, коленец, под сет бросавшего грязные биты диджея, я устремился в собственно арт-центр, где в трех галереях меня ждали три выставки немецкой художницы Вибке Сим.
Сим известна своей ироничной деконструкцией предметов одежды, мебели и домашнего обихода, которые она превращает в сюрреалистические антропоморфные фигуры и скульптуры. Но за внешне юмористичной и легкой формой ее работ таятся глубокие размышления о патриархальности, женском труде и гендерных ролях в жизни и искусстве. В серии с одеждой, вдохновленной североамериканской и азиатской шаманской эстетикой, художница, например, критикует устойчивую западную практику культурной апроприации и проводит параллель между патриархальным присвоением женской культуры и труда и историческим актом колониализма. В серии с крестьянской мебелью — обыгрывает и взрезает романтизированный пасторальный идеал, навязанный этим предметам нацистским режимом, тем самым возвращая им культурную идентичность.
Далее процессия прошла по полям.
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
Пинг-понг 2.0
Решил тоже поиграть с ИИ. Перевел свою песню на китайский язык, напел ее на русском и китайском. Затем с помощью одной программы доработал и сделал музыку, с помощью другой программы — видеоклип. С видео пришлось повозиться. Написал для него сценарий и ввел двух персонажей — немолодого русского и молодого китайского. И вот что в итоге вышло.
Решил тоже поиграть с ИИ. Перевел свою песню на китайский язык, напел ее на русском и китайском. Затем с помощью одной программы доработал и сделал музыку, с помощью другой программы — видеоклип. С видео пришлось повозиться. Написал для него сценарий и ввел двух персонажей — немолодого русского и молодого китайского. И вот что в итоге вышло.
Советская модель: проблемы применения
Продолжение (из книги «Между ветрами и облаками»)
Хотя проект идентификации миньцзу превратился в своего рода неотрадицию и считается правительством научно обоснованным, критерии идентификации миньцзу подвергались сомнению с самого начала. Западные ученые были сбиты с толку, поскольку не находили единообразия в критериях идентификации. Например, в 1971 году Генри Шварц жаловался: «При издании законов, постановлений, программных заявлений и отчетов о работе они никогда не публиковали свое определение меньшинства». Западные ученые часто критикуют теорию четырех общностей Сталина за то, что она исключает самосознание в пользу навязанных извне ценностей и за ее жесткое применение китайцами. Томас Хеберер приходит к выводу, что это применение «кажется абсурдным», поскольку у каждого из китайских миньцзу отсутствовали общий язык, территория, экономическая жизнь и культура. Однако китайские учёные в целом гордятся применением марксистских теорий на практике, хотя и отмечают некоторые недостатки и проблемы.
Моя точка зрения отличается от взглядов ученых как с Запада, так и из Китая. Она отличается от западных ученых тем, что я утверждаю, что применение сталинизма было скорее прагматичным и гибким. Моя точка зрения расходится с мнением китайских марксистских ученых, поскольку я не согласен с тем, что проект идентификации был настолько научным, как они утверждают. На самом деле, я не думаю, что идентификация была продиктована исключительно марксистской идеологией. Скорее, ее следует рассматривать в историческом контексте, как преемственность и развитие имперского наследия. Имперские традиции и наследие играли роль, которую легко можно было игнорировать. По сути, проектом идентификации «миньцзу» КПК продолжает имперскую цель проникновения на этнические границы.
В процессе идентификации китайские ученые, отчасти благодаря реформам мышления, начатым КПК в 1950-х годах, утверждали, что марксистские теории национальностей являются руководящим принципом, а четыре общие черты Сталина — критерием. Однако, как только учёные начали исследования и кейс-стади, они сразу же обнаружили непреодолимую пропасть между теорией и реальностью: «Во-первых, ситуация в Китае и в Советском Союзе различна. Большинство миньцзу (в Китае) находятся на докапиталистической стадии. Сталинское определение миньцзу относится к современным миньцзу, так как же применить это определение в рамках «идентификации» с точки зрения этих досовременных миньцзу?»
На самом деле, они могли «постоянно определять, переопределять, интерпретировать, переосмысливать, подтверждать и вновь подтверждать» четыре общие черты, особенно последнюю, «психический склад, проявляющийся в общей культуре». Дискуссии велись в 1950-х, 1960-х, 1980-х и 1990-х годах. Различные взгляды на четыре общие черты возникли не только из-за степени марксизма, которую признавали ученые, но и из-за того, какие этнические группы они изучали.
Продолжение (из книги «Между ветрами и облаками»)
Хотя проект идентификации миньцзу превратился в своего рода неотрадицию и считается правительством научно обоснованным, критерии идентификации миньцзу подвергались сомнению с самого начала. Западные ученые были сбиты с толку, поскольку не находили единообразия в критериях идентификации. Например, в 1971 году Генри Шварц жаловался: «При издании законов, постановлений, программных заявлений и отчетов о работе они никогда не публиковали свое определение меньшинства». Западные ученые часто критикуют теорию четырех общностей Сталина за то, что она исключает самосознание в пользу навязанных извне ценностей и за ее жесткое применение китайцами. Томас Хеберер приходит к выводу, что это применение «кажется абсурдным», поскольку у каждого из китайских миньцзу отсутствовали общий язык, территория, экономическая жизнь и культура. Однако китайские учёные в целом гордятся применением марксистских теорий на практике, хотя и отмечают некоторые недостатки и проблемы.
Моя точка зрения отличается от взглядов ученых как с Запада, так и из Китая. Она отличается от западных ученых тем, что я утверждаю, что применение сталинизма было скорее прагматичным и гибким. Моя точка зрения расходится с мнением китайских марксистских ученых, поскольку я не согласен с тем, что проект идентификации был настолько научным, как они утверждают. На самом деле, я не думаю, что идентификация была продиктована исключительно марксистской идеологией. Скорее, ее следует рассматривать в историческом контексте, как преемственность и развитие имперского наследия. Имперские традиции и наследие играли роль, которую легко можно было игнорировать. По сути, проектом идентификации «миньцзу» КПК продолжает имперскую цель проникновения на этнические границы.
В процессе идентификации китайские ученые, отчасти благодаря реформам мышления, начатым КПК в 1950-х годах, утверждали, что марксистские теории национальностей являются руководящим принципом, а четыре общие черты Сталина — критерием. Однако, как только учёные начали исследования и кейс-стади, они сразу же обнаружили непреодолимую пропасть между теорией и реальностью: «Во-первых, ситуация в Китае и в Советском Союзе различна. Большинство миньцзу (в Китае) находятся на докапиталистической стадии. Сталинское определение миньцзу относится к современным миньцзу, так как же применить это определение в рамках «идентификации» с точки зрения этих досовременных миньцзу?»
На самом деле, они могли «постоянно определять, переопределять, интерпретировать, переосмысливать, подтверждать и вновь подтверждать» четыре общие черты, особенно последнюю, «психический склад, проявляющийся в общей культуре». Дискуссии велись в 1950-х, 1960-х, 1980-х и 1990-х годах. Различные взгляды на четыре общие черты возникли не только из-за степени марксизма, которую признавали ученые, но и из-за того, какие этнические группы они изучали.
Ученые посчитали, что наиболее сложным для понимания является компонент психического склада в определении Сталина. Колин Маккеррас разделил китайские ответы на две группы. В первой группе игнорируется или преуменьшается утверждение Сталина о том, что ни одна из четырех общих черт не может быть исключена из любой идентификации; во второй группе сама концепция четырех общих черт в некоторой степени оспаривается. Действительно, оба подхода пытались переосмыслить и закрепить сталинизм в Китае. Например, некоторые ученые утверждали, что критерий психического склада идентичен этническим особенностям (миньцзу тэчжэн), этническому самосознанию (миньцзу иши) и этническим чувствам (миньцзу ганьцин); другие же утверждали, что он включает в себя нечто большее, чем эти три качества; третьи же настаивали на том, что приравнивание психического склада к этническим особенностям, самосознанию и чувствам не имеет смысла. Попытки добавить или включить этническое самосознание в определение Сталина лучше всего проявились в речи Фэй Сяотуна в 1978 году. Фэй, получивший образование в Лондоне, первым осознал, что определение Сталина не учитывало этническое самосознание.
Вначале Фэй, как и другие ученые, принял четыре общие черты, но сразу же заметил их ограничения. Именно поэтому в 1978 году Фэй пришел к выводу, что применение марксистских теорий является ключом к успеху идентификации. Хотя в этом выступлении Фэй всё же упомянул, что определение Сталина было «научным обобщением» (кэсюэ цзунцзе) западных национальностей, сформировавшихся в капиталистический период, и должно рассматриваться как «руководящая мысль» (чжидао сысян), он также подчеркнул ограничения теории и специфику китайского случая. Хотя Фэй назвал четыре общие черты «руководящей мыслью», в целом, я считаю, это не было его истинной оценкой, учитывая исторические и политические обстоятельства, с которыми он столкнулся во время Культурной революции. Действительно, более поздние выступления Фэя более точно отражали его позицию. В своей лекции 1996 года в Японии он больше не использовал слова «руководство» или «руководящая теория» / «руководящая мысль». Он откровенно заявил: «Четыре признака в нашей идентификации миньцзу могут использоваться только в качестве ориентира». Помимо того, что эти четыре критерия служили «эталоном» (цанькао), Фэй считал, что их вклад заключался в том, чтобы вдохновить китайский народ на собственные размышления о характеристиках китайских миньцзу (чжунго миньцзу дэ тэсэ). Именно в этом китайская «миньцзу» отличается как от западной этнической принадлежности, так и от советской модели национальности. Действительно, еще в своем выступлении 1978 года Фэй подчеркнул своеобразный китайский подход, который мог вызвать критику со стороны Запада, и предостерег, что использование им слова «миньцзу» основано на китайской традиции, хотя в Китае до конца XIX века иероглифы «минь» и «цзу» никогда не использовались вместе.
Более того, в своей речи 1996 года Фэй Сяотун отрицал, что общий психический склад, предложенный в концепции «четырех общих черт» Сталина, применялся в проекте идентификации национальностей. Фэй утверждал, что заявления Сталина о коллективной психологии не были ни конкретными, ни последовательными. В отличие от Сталина, Фэй уделял большое внимание этническому самосознанию, обсуждая такие понятия, как «внутригрупповое» и «мы-группа», утверждая, что так называемая общая психология на самом деле является этническим самосознанием.
Вначале Фэй, как и другие ученые, принял четыре общие черты, но сразу же заметил их ограничения. Именно поэтому в 1978 году Фэй пришел к выводу, что применение марксистских теорий является ключом к успеху идентификации. Хотя в этом выступлении Фэй всё же упомянул, что определение Сталина было «научным обобщением» (кэсюэ цзунцзе) западных национальностей, сформировавшихся в капиталистический период, и должно рассматриваться как «руководящая мысль» (чжидао сысян), он также подчеркнул ограничения теории и специфику китайского случая. Хотя Фэй назвал четыре общие черты «руководящей мыслью», в целом, я считаю, это не было его истинной оценкой, учитывая исторические и политические обстоятельства, с которыми он столкнулся во время Культурной революции. Действительно, более поздние выступления Фэя более точно отражали его позицию. В своей лекции 1996 года в Японии он больше не использовал слова «руководство» или «руководящая теория» / «руководящая мысль». Он откровенно заявил: «Четыре признака в нашей идентификации миньцзу могут использоваться только в качестве ориентира». Помимо того, что эти четыре критерия служили «эталоном» (цанькао), Фэй считал, что их вклад заключался в том, чтобы вдохновить китайский народ на собственные размышления о характеристиках китайских миньцзу (чжунго миньцзу дэ тэсэ). Именно в этом китайская «миньцзу» отличается как от западной этнической принадлежности, так и от советской модели национальности. Действительно, еще в своем выступлении 1978 года Фэй подчеркнул своеобразный китайский подход, который мог вызвать критику со стороны Запада, и предостерег, что использование им слова «миньцзу» основано на китайской традиции, хотя в Китае до конца XIX века иероглифы «минь» и «цзу» никогда не использовались вместе.
Более того, в своей речи 1996 года Фэй Сяотун отрицал, что общий психический склад, предложенный в концепции «четырех общих черт» Сталина, применялся в проекте идентификации национальностей. Фэй утверждал, что заявления Сталина о коллективной психологии не были ни конкретными, ни последовательными. В отличие от Сталина, Фэй уделял большое внимание этническому самосознанию, обсуждая такие понятия, как «внутригрупповое» и «мы-группа», утверждая, что так называемая общая психология на самом деле является этническим самосознанием.
Критерий сталинского общего языка также не работает в китайском случае, поскольку многие представители этнических меньшинств даже не имеют собственных языков, а некоторые используют языки других этнических групп. Поэтому Фэй уточнил лингвистическую классификацию, утверждая, что общий язык в Китае применим только к меньшинствам миньцзу, проживающим на компактной территории и говорящим на похожих или взаимопонятных языках, хотя языки разных ветвей внутри одного миньцзу могут быть непонятны для всех его представителей. В отношении общей территории Фэй поддержал концепцию компактных территорий (цзюцзюцю), разделяемых многими этническими группами. В отношении общей экономики Фэй откровенно ответил, что она неприменима к Китаю. Таким образом, Фэй подразумевал, что ни одна из четырех общностей Сталина на самом деле не применялась строго.
Утверждения Фэя нашли отражение в классификации групп как миньцзу, где ни одна из более чем 400 этнических групп или пятидесяти шести миньцзу не обладала четырьмя общими чертами. Статистические данные, собранные китайскими учеными, показали, что только 21 из 55 миньцзу имеют свой собственный письменный язык, а 53 — свой собственный разговорный язык. Лишь немногие миньцзу имеют собственные территории, большинство делят их с другими. Например, миньцзу хуэй распространились из северо-западных степей в юго-восточные прибрежные районы. И почти ни одна миньцзу не обладала независимой экономикой из-за длительного взаимодействия с другими народами. В таком случае, как можно обвинять проект идентификации в «жестком применении» сталинской модели?
Концепция «миньцзу» отличается от сталинской идеи национальности тем, что «миньцзу» включает в себя различные этнические или проэтнические группы, независимо от того, какую ступень они занимают на марксистской социальной лестнице (будь то «современное» или «древнее» общество). Она отличается от западной этничности тем, что определяется государством. Фактически, определённая «миньцзу» может представлять собой смесь нескольких этнических групп; это может быть одна единая этническая группа; это может быть субэтническая единица или просто племенное сообщество. Уникальность «миньцзу» знаменует начало процесса китаизации антропологии в Китае. Именно в ходе длительного процесса этнической идентификации сформировалась китайская этнология.
Процесс идентификации действительно сложен. Хотя результаты должны были быть одобрены государством, многие неожиданные факторы играли свою роль, порой оказываясь решающими. Следовательно, очень трудно найти критерии идентификации, поскольку такие критерии варьируются от случая к случаю.
Утверждения Фэя нашли отражение в классификации групп как миньцзу, где ни одна из более чем 400 этнических групп или пятидесяти шести миньцзу не обладала четырьмя общими чертами. Статистические данные, собранные китайскими учеными, показали, что только 21 из 55 миньцзу имеют свой собственный письменный язык, а 53 — свой собственный разговорный язык. Лишь немногие миньцзу имеют собственные территории, большинство делят их с другими. Например, миньцзу хуэй распространились из северо-западных степей в юго-восточные прибрежные районы. И почти ни одна миньцзу не обладала независимой экономикой из-за длительного взаимодействия с другими народами. В таком случае, как можно обвинять проект идентификации в «жестком применении» сталинской модели?
Концепция «миньцзу» отличается от сталинской идеи национальности тем, что «миньцзу» включает в себя различные этнические или проэтнические группы, независимо от того, какую ступень они занимают на марксистской социальной лестнице (будь то «современное» или «древнее» общество). Она отличается от западной этничности тем, что определяется государством. Фактически, определённая «миньцзу» может представлять собой смесь нескольких этнических групп; это может быть одна единая этническая группа; это может быть субэтническая единица или просто племенное сообщество. Уникальность «миньцзу» знаменует начало процесса китаизации антропологии в Китае. Именно в ходе длительного процесса этнической идентификации сформировалась китайская этнология.
Процесс идентификации действительно сложен. Хотя результаты должны были быть одобрены государством, многие неожиданные факторы играли свою роль, порой оказываясь решающими. Следовательно, очень трудно найти критерии идентификации, поскольку такие критерии варьируются от случая к случаю.
Там Оруэлл полный
Один из самых известных литкритиков и японист Александр Чанцев опубликовал рецензию на мою книгу в независимом литературно-критическом журнале «Дегуста»:
«Маркетологи бы сказали, что в этой небольшой книге — 3 в 1, целых три книги. Историческая хроника, рассказ о московских и тульских буднях и травелог из современного Китая. Педантичные читатели бы уточнили, что 3 ½, ибо в книге представлено еще целое эссе о национализме в современном мире и его исторических истоках. Тут бы вступили хейтеры, сказав, что автор задействовал все, что было под рукой. Но хейтеров нужно просто научиться не слушать. Все тут прекрасно пригнано, одно вырастает из другого и третьим подтверждается. Да даже отчет о состоянии обшивки кораблей и их вооружении во время Цусимской битвы я, не будучи большим любителем чисто исторических хроник, читал запойно. Как же так у Фальковского получилось?
Началось с того, что он, живя на дальней даче, гулял по местному кладбищу, заинтересовался рассказами-байками местных жителей и — вот уже пытается перевернуть старинное надгробие. Да еще в каком составе — с живущим у него знакомым японцем, а себя считая чуть ли не китайцем (давно живет и работает в Китае, семья там, а приехал в отпуск). Самая та компания, чтобы найти могилу адмирала Паренаго, несшего свою службу во времена русско-японской войны и приграничных столкновений с Китаем. Впрочем, адмирал оказывается на редкость мирным — за всю свою долгую и честную службу умудрился ни в одном сражении не поучаствовать, крови своей и чужой не пролить.
Но это выясняется позже, пока же в деревенской глуши автор начинает исследование-расследование, историческим детективом бросается на охоту. И очень въедливо бросается — пересчитаны все болты, крепящие пушки, учтены китайские и японские источники, проводится критический анализ критических анализов (не содрал ли Новиков-Прибой в своей «Цусиме» с чужих дневников? Нет, честно их и еще многие источники использовал. А вот Миклухо-Маклай сложным был человеком, как минимум, авантюристского склада). И совершает даже автор одно небольшое текстологическое открытие.
Но, как известно, исследователь предполагает, а у богов свой судьбинный бизнес-план. Заболевает, начинает на глазах буквально сдавать и попадает в больницу отец рассказчика — да, впрочем, и автором его можно назвать, и Ильей он тут зовется. Книгу, как несущуюся в больницу машину автора на занесенном снегом шоссе, резко разворачивает. До каких тут изящных исторических экскурсов, когда отца в наступающей деменции взяли в оборот какие-то мошенники, при перевозке по череде больниц сталкиваешься с полным равнодушием врачей и неготовностью помочь друзей, вдруг добротой незнакомых людей и, в провинциальных палатах, такими персонажами глубинки, что только у Довлатова или даже Елизарова встретить можно. Читать все это тяжело, до слез, но с этим угасанием таких дорогих и таких старых людей столкнется или уже каждый, и узнает свое.
<…> И здесь в тексте вырастает то самое эссе, даже научая статья о национализме, колониальном и о том в целом, что всякое государство рано или поздно начнет захватывать земли, унижать своих или чужих людей. <…> из рассказа о том, как действует правительство Китая или наши войска, в царское время захватывавшие и вырезавшие целые китайские деревни, логично проступают и эти контуры. В любом случае, читать переводы претензий либеральных (есть там и такие) и ультрапатриотических китайских блогеров и публицистов в адрес нашей страны неприятно, но необходимо.
Действие же книги, а, вернее, судьба героя мчит его дальше. И китайские реалии — ракушка и настойки в дальней китайской забегаловке, дружба с портовой проституткой и похороны уже китайского родственника, на которых принято сосать конфеты, пускать петарды и придавать земле сожженные в крематории не до конца останки — сменяются тайскими.
В самом конце мы оказываемся там же, где все началось, опять на той же дальней даче. Где старые оцифрованные книги вдруг делятся еще одним генеалогическим открытием. Книга закончилась, да здравствует книга!»
Один из самых известных литкритиков и японист Александр Чанцев опубликовал рецензию на мою книгу в независимом литературно-критическом журнале «Дегуста»:
«Маркетологи бы сказали, что в этой небольшой книге — 3 в 1, целых три книги. Историческая хроника, рассказ о московских и тульских буднях и травелог из современного Китая. Педантичные читатели бы уточнили, что 3 ½, ибо в книге представлено еще целое эссе о национализме в современном мире и его исторических истоках. Тут бы вступили хейтеры, сказав, что автор задействовал все, что было под рукой. Но хейтеров нужно просто научиться не слушать. Все тут прекрасно пригнано, одно вырастает из другого и третьим подтверждается. Да даже отчет о состоянии обшивки кораблей и их вооружении во время Цусимской битвы я, не будучи большим любителем чисто исторических хроник, читал запойно. Как же так у Фальковского получилось?
Началось с того, что он, живя на дальней даче, гулял по местному кладбищу, заинтересовался рассказами-байками местных жителей и — вот уже пытается перевернуть старинное надгробие. Да еще в каком составе — с живущим у него знакомым японцем, а себя считая чуть ли не китайцем (давно живет и работает в Китае, семья там, а приехал в отпуск). Самая та компания, чтобы найти могилу адмирала Паренаго, несшего свою службу во времена русско-японской войны и приграничных столкновений с Китаем. Впрочем, адмирал оказывается на редкость мирным — за всю свою долгую и честную службу умудрился ни в одном сражении не поучаствовать, крови своей и чужой не пролить.
Но это выясняется позже, пока же в деревенской глуши автор начинает исследование-расследование, историческим детективом бросается на охоту. И очень въедливо бросается — пересчитаны все болты, крепящие пушки, учтены китайские и японские источники, проводится критический анализ критических анализов (не содрал ли Новиков-Прибой в своей «Цусиме» с чужих дневников? Нет, честно их и еще многие источники использовал. А вот Миклухо-Маклай сложным был человеком, как минимум, авантюристского склада). И совершает даже автор одно небольшое текстологическое открытие.
Но, как известно, исследователь предполагает, а у богов свой судьбинный бизнес-план. Заболевает, начинает на глазах буквально сдавать и попадает в больницу отец рассказчика — да, впрочем, и автором его можно назвать, и Ильей он тут зовется. Книгу, как несущуюся в больницу машину автора на занесенном снегом шоссе, резко разворачивает. До каких тут изящных исторических экскурсов, когда отца в наступающей деменции взяли в оборот какие-то мошенники, при перевозке по череде больниц сталкиваешься с полным равнодушием врачей и неготовностью помочь друзей, вдруг добротой незнакомых людей и, в провинциальных палатах, такими персонажами глубинки, что только у Довлатова или даже Елизарова встретить можно. Читать все это тяжело, до слез, но с этим угасанием таких дорогих и таких старых людей столкнется или уже каждый, и узнает свое.
<…> И здесь в тексте вырастает то самое эссе, даже научая статья о национализме, колониальном и о том в целом, что всякое государство рано или поздно начнет захватывать земли, унижать своих или чужих людей. <…> из рассказа о том, как действует правительство Китая или наши войска, в царское время захватывавшие и вырезавшие целые китайские деревни, логично проступают и эти контуры. В любом случае, читать переводы претензий либеральных (есть там и такие) и ультрапатриотических китайских блогеров и публицистов в адрес нашей страны неприятно, но необходимо.
Действие же книги, а, вернее, судьба героя мчит его дальше. И китайские реалии — ракушка и настойки в дальней китайской забегаловке, дружба с портовой проституткой и похороны уже китайского родственника, на которых принято сосать конфеты, пускать петарды и придавать земле сожженные в крематории не до конца останки — сменяются тайскими.
В самом конце мы оказываемся там же, где все началось, опять на той же дальней даче. Где старые оцифрованные книги вдруг делятся еще одним генеалогическим открытием. Книга закончилась, да здравствует книга!»
Праздничное выступление яо
После шествия состоялось праздничное выступление.
P.S. На последнем видео опять мучают петуха.
P.S.S. C Новым годом!
После шествия состоялось праздничное выступление.
P.S. На последнем видео опять мучают петуха.
P.S.S. C Новым годом!
Катманду
В клипе про пинг-понг и колокольный звон (положил его в ютьюб) использовал образ своего студента рэпера. Но тут студентки приревновали. Одна говорит — а меня что не задействовали? Тоже, мол, хочу в клип попасть. Пришлось ради нее новый клип делать — на песню о любви в Катманду.
https://youtu.be/9lSSmrRuUgI?si=mmaT7iIJ9c1kKQZE
В клипе про пинг-понг и колокольный звон (положил его в ютьюб) использовал образ своего студента рэпера. Но тут студентки приревновали. Одна говорит — а меня что не задействовали? Тоже, мол, хочу в клип попасть. Пришлось ради нее новый клип делать — на песню о любви в Катманду.
https://youtu.be/9lSSmrRuUgI?si=mmaT7iIJ9c1kKQZE
YouTube
Ilyas - Kathmandu
A spoken-word male vocal performance, rapping about love in Kathmandu