Ну и раз уж про дроны спрашивают, ещё одно в копилку. Сейчас наблюдаю, как разные разработчики ударных дронов, кто во что горазд, пытаются организовывать обучение операторов по пользованию своими девайсами — у кого есть база и/или полигон. Честь им и хвала за это, конечно же. Но мы за уже больше чем два года организации программ подготовки операторов поняли одну очевидную вещь: это две очень разные учёбы — учить летать и учить боевому применению. В особенности — боевому применению в составе организационных единиц, в сочетании с другими видами оружия. И это надо делать уже не на полигонах разработчиков дронов, а на нормально оборудованных военных полигонах, где возможно задействовать и стрелковку, и миномёты, и полевую артиллерию. Чтобы, например, отработка штурма опорника была по полному протоколу: артподготовка, потом пошли фпв, потом — штурмовики на зачистку. И всё это время над объектом висят дальнолёты, а в ситуационном центре картинка с их камер. Как и с камер фпв-шек, а для этого на полигоне ещё должна быть адекватная цифровая связь — причём та, которая потом будет и в реальных БД. Короче, тяжело в ученьи — легко в бою. И вот организацией такой подготовки должны заниматься уже не разработчики устройств, а непосредственно МО, ГУБП. А разрабов привлекать вместе с их устройствами и их инженерами, чтобы могли видеть реальное применение своих устройств в условиях, максимально приближённых к боевым.

Да, и ещё по дронам.

Собрал тут инфу от участников прошлогодней ситуации, когда одна из команд-производителей ударных fpv-дронов пыталась монополизировать их поставки в армию, пользуясь связями в руководстве МО. Надо сказать, что по бОльшей части fpv-шки сейчас закупаются волонтёрами непосредственно для подразделений, поэтому речь шла даже не о борьбе за бюджеты, а о попытке попросту запретить приказом использование любых устройств, кроме входящих в некий специальный закрытый список.

Из этого ничего не вышло. Во-первых, эти производители оказались попросту неспособны масштабировать производство — как только речь пошла о десятках тысяч устройств, процент брака сразу стал запредельным. Во-вторых, они все работали на одной частоте, противник это быстро просёк и стал её целенаправленно глушить, а конструктивной возможности уйти на другую в устройстве не было. Ну и в-третьих, другие поставщики ожидаемо подняли хай, а далеко не все из них гаражные энтузиасты — есть и такие, за которыми стояли люди повыше даже и министра.

Разговаривая с производителями, я их спрашивал одно и то же: а как, по-вашему, должно быть правильно? Ответ примерно такой: несколько команд, конкуренция, разнообразие. Но я-то смотрю в том числе и глазами организатора обучения. Учить бойца на одно устройство или на пять разных — большая разница. А если разрабы ещё и друг с другом не общаются, друг от друга всё секретят и ни о каких «общих стандартах» в «отрасли» речи не идёт — тем более.

А в фпв сейчас ключевое — скорость поставок и объёмы. Их на фронте должно быть _много_, в разы больше, чем есть сейчас. И, как ни странно, я в чём-то даже понимаю МО-шных генералов, которые хотели бы, чтобы у них был какой-то один поставщик, который, кроме всего прочего, ещё и может гарантировать сроки поставок и количество штук в партиях.

Собственно, поэтому говорю и тут ещё раз: «производственная франшиза». Надо учиться у противника, особенно в тех случаях, когда у него явно что-то получается.

По «Донской сети». Есть 3500 выданных бойцам сетей! Это 21 000 квадратных метров общей площадью! Пять футбольных полей можно укрыть! Спасибо всем, кто участвует. Очередь ещё на 500 штук, тем временем.

По поводу президентского тезиса «надо открывать министерство обороны», высказанного сегодня на коллегии МО. Имеется в виду — открывать для гражданских инженеров, разработчиков, производителей.

Всё бы ничего, но, повторюсь, я _понимаю_, почему закупщики от МО предпочитают работать с привычными «большими» структурами Ростеха, а не с пузатой мелочью из гаража. Холдингу можно написать гарантийное письмо, а гаражник попросит предоплату. Холдингу можно предъявить на любом уровне, если он сорвёт сроки или выдаст брак — а что и как предъявишь гаражнику, у которого как у латыша — член да душа? У холдинга есть внутренняя бюрократия, способная соблюсти процедуру военной приёмки — а гаражник вообще в этом ни сном ни духом. Так что дело не только в пресловутой коррупции.

Есть фундаментальное свойство нашей системы, возможно, являющееся её пороком, но очень трудноизменяемое. Крупные госструктуры при прочих равных хотят иметь дело с сомасштабными себе сущностями. Что такое большой и старый оборонный завод, входящий в Ростех — они понимают. Что такое «мы тут собрались в телеграм-канале и начали делать дроны на народные деньги» — они НЕ понимают.

Отсюда тезис. Для того, чтобы МО могло _продуктивно_ и к обоюдной пользе взаимодействовать с командами «народного ВПК», необходимо создать интерфейс такого взаимодействия. Как одна из возможностей — опереться на сеть НПЦ, создаваемых сейчас в регионах по нацпроекту БПЛА. Да, это я уже занимаюсь прямым лоббизмом в том числе и нашего Ушкуйника. Но. Во-первых, за каждый такой НПЦ в конечном счете лично отвечает губернатор, и он замотивирован, потому что это возможность получить на свой регион деньги Минпромторга. А губернатор региона — это уже вполне сомасштабная фигура для федерального министерства. Во-вторых, они «прошиты» системой поддержки по линии НТИ, в том числе и консультативной. В-третьих, НПЦ это по смыслу структура, специально созданная для того, чтобы доводить прототипы до серийных образцов.

Какую тут вижу механику. Проектный конвейер. На первичном отборе — квалификация проектов: А «есть идея», Б «есть прототип», В «есть собственное производство» и т.д. МО — в лице того же ГУИР — выдаёт заключения по востребованности той или иной разработки. Опираясь на эти заключения, на стадии А работает грантовый оператор, выдающий гранты на прототипирование. На стадии Б запускается набор испытаний, по итогам которого — уже не грантовые, а инвестиционные деньги на организацию запуска малой серии. На стадии В — франшизирование для запуска распределённого производства в любом месте, включая и крупные производства, для достижения требуемых объёмов. Потребность, опять же, определяется на уровне МО — те же ГУИР, УПМИ и привлекаемая военная наука.

НПЦ же в этой логике выступает «трекером» для проектов, и одновременно инстанцией стандартизации их под требования тех или иных форм господдержки. Тут в чём плюс: они не в Москве, «на земле», то есть общение с разработчиками — не в онлайне, а вживую. Их показатель — количество проектов, которые они успешно провели по стадиям. И в то же время они уже «внутри» системы, считываются ею как понятные, а не как вся эта гаражная партизанщина.

Ну и ещё одно. Мы у себя сейчас потихоньку налаживаем взаимодействие с учреждениями СПО — поставщиками квалифицированных кадров для всех этих новых производств. Кадры — главное ограничение масштабирования, это вам любой производитель скажет. Насыщая инженерные команды адекватными кадрами, мы можем взять этот барьер несколько быстрее.

Заехал к курской родне. А у них тут инкубатор самодельный

«Военно-политическая философия» — наш совместный проект с Семёном Ураловым, буквально выросший из стримов на каналах, которые многие из вас помнят. Это подкаст о явлениях и событиях, с которыми мы сталкиваемся ежедневно и которые необходимо обсуждать. Наша задача — понять психологию конфликта, вместе с вами разобраться в происходящих процессах, и что важнее — попытаться всё это объяснить.

Сегодня у нас в гостях IT-предприниматель и коллега Семёна по проекту «Язык ненависти» Сергей Тиньков. Тема для разбора выбрана интересная и давно меня волнующая – не просто пропаганда, а IT-пропаганда.

Обсудим, может ли IT-разработчик, работающий с политическими проектами, быть вне идеологий, почему среда IT является самой оппозиционной и как мы можем направить эту энергию в конструктив. В практическом плане – какие технологии мы сегодня можем использовать для борьбы с фейками и как сделать наше противостояние в когнитивной войне более результативным с точки зрения отечественных IT-решений. И разберем это всё на конкретных примерах – успешно реализуемых командой Сергея и Семёна проектах «Когнитивные войны» и «Язык ненависти».

Приятного просмотра!

Аудиоверсия эпизода для любителей слушать

*В подкасте упоминается организация Facebook, принадлежащая корпорации Meta, признанной экстремистской и деятельность которой запрещена на территории РФ

На выходных был на «малой родине». Вот это мой дядька, старший брат матери, Карелов Геннадий Петрович, мастер на все руки, у которого я научился десяткам самых разнообразных умений — стал немного плотником, электриком, сантехником, слесарем и даже ювелиром. У дяди Гены несколько авторских свидетельств на изобретения висело прямо в сарае; он всей деревне перепаивал схемы в советских телевизорах, добиваясь более уверенного и качественного приёма сигнала. На фото он перед уходом в армию, срочную служил в войсках связи, участвовал в ядерных испытаниях на Семипалатинском полигоне, облучился, спустя много лет это вылилось в рак, от которого он и умер. Пил, конечно, тоже за пятерых — но тут поди не спейся, когда ты один электрик на несколько деревень и при этом из принципа не берёшь деньгами за работу.

А это мой дед, Карелов Пётр Тихонович. Воевал с самого начала, с лета 1941-го, под Ленинградом. В 42-м потерял ногу на Невском пятачке. Даже оставшись без ноги, дотащил раненого командира до своих. Вернулся домой из Челябинска, где лечился после ранений, только в 45-м, на своей деревяшке. Плотничал, строил дома — до сих пор по деревне стоит много им построенного, в том числе и мамин родительский дом, который они с бабушкой строили из шлака, собираемого у железной дороги — других стройматериалов не было. Там я тоже был в эту субботу. Дед был крут. Соввласть ненавидел лютой ненавистью, а родину любил. Так про него говорили — я-то не застал уже.

А это прабабушка Ольга, я её ещё застал и даже помню. Ходила из Касторной пешком в Киев, в Лавру, на богомолье. Сидела в тюрьме — за нежелание идти в колхоз. Она не была никаким «кулаком», была нищей вдовой с тремя дочерьми, но в колхоз не хотела по сугубо религиозным соображениям — отчего и села за антисоветскую агитацию. Вышла, дочерей вырастила, выдала замуж, у одной (моей бабки) было трое детей, у другой аж восьмеро. Моя любимая история про неё — у соседки Варвары было шестеро сыновей, и бабка Ольга наставляла дочек: пойдёте замуж — за кого угодно, только не за Варечкиных кобелей. Естественно, старшая с одним из этих «кобелей» и сбежала. Это были мои бабка и дед.

Помните сети, что срочно просили саперы? Уже у адресата, помогают в работе ребятам!

А это они двое — мать и старшая дочь. Вот бабушку Шуру я помню очень хорошо — жил у неё каждое лето до 1990-го, когда она умерла. Великий был человек. Историй про неё масса, все и не расскажешь. Самая смешная, наверное, посмертная: у неё деньги были отложены на похороны, и причём в отдельном конверте ещё — на музыку, почему-то хотела, чтобы с музыкой похоронили. А умерла она в декабре. Музыкантов хоть каких-то искали по всему району, нашли троих синяков, один с трубой, другой с гармошкой, третий с барабаном. Их на семь нот хватило: там-там-тадам, там-тадам-тадам-тадам. Самая сложная была задача — удержать их от того, чтобы напились в невменоз ещё до основных событий. Поэтому самогонку прятали за семью замками, и аванса им тоже не давали. Но они, конечно, нашли вариант. Поэтому их родные держали руками, пока они на кладбище шли. Как-то дошли, конечно. Но оркестр этот я до сих пор помню, забыть невозможно — и вид, и звук.

Пока ехал с малой родины в Москву, додумал одну мысль, которой хотел поделиться с каналом.

Мой дядька Геннадий Петрович, когда научил меня делать электропроводку, начал меня с какого-то момента посылать к соседям вместо себя по разным их просьбам по электрике. Но очень жёстко заповедал: денег не бери никогда, будут предлагать — отказывайся. Он, понятно, брал самогонкой, я в свои 11-12-13 брал деревенскими продуктами — яйцами, молоком, салом, квасом. Принцип у меня никакого протеста не вызывал, но было непонятно, и как-то я попросил его объяснить. И он объяснил примерно так: что когда ты делаешь без денег, это ты доброе дело сделал. А они тебе подарок подарили или угостили, это тоже доброе дело уже с их стороны. А когда за деньги, ты просто продал кому-то свою работу. Весь момент, что это именно «доброе дело», тем самым на ноль множится. Я крепко запомнил.

А сейчас вот читаю книжку Грэбера, где он описывает, как североамериканские индейцы выносили свой суд правилам жизни колонизаторов, и там очень много в таком же духе про деньги. И что в связи с этим думаю.

Я никогда в жизни не хотел, чтобы у меня было очень-много-денег. В той системе, в которой я жил все эти годы — а я ведь уже более 30 лет в российской политике — такие взгляды на жизнь некоторая экзотика. Мне, понятное дело, категорически не хотелось быть лохом и быть «хуже людей» (формула бабушки Шуры). Но я всегда хотел, чтобы каждый свой рубль я мог объяснить хоть родным, хоть на площади, хоть любому суду, будь то земному или небесному. Так объяснить, чтобы самому не было стыдно.

Сейчас я, кажется, додумал это до некоторой универсалии. Речь не про равенство или перераспределение. На внутреннем языке я это назвал «здоровая социальная ткань». Ключевой принцип такого здоровья — это когда вознаграждаются только такие дела, которые «миром» признаны как добрые и общеполезные. Если же это не так, ткань неизбежно рвётся — возникает ощущение несправедливости, и не из-за неравенства как такового, а именно из-за жёсткого несовпадения общепринятых моральных установок и фактического распределения благ. Деньги, действительно, по своей природе это обезличенный эквивалент блага, на них не написан их путь, поэтому я понимаю индейцев и понимаю дядю Гену. Но я также понимаю, что такое общество построить крайне трудно, может быть даже невозможно.

И тем не менее. Идея «успеха» — то, с чем никогда бы не согласились мои старшие. Надо по-другому. Может быть, в этом вообще главный скрытый смысл нашего «развода» с Западом: пока мы были в их системе, так даже вопрос нельзя было поставить, потому что «порядок, основанный на правилах» определяли они. А теперь его, по крайней мере, можно обсуждать. Причём без измов — они только путают.

Еду на велике по Краснопресненской набережной, а тут знакомые с НТВ снимают передачу про Белоусова. Пришлось поработать политологом )) на ходу

«Военно-политическая философия» — наш совместный проект с Семёном Ураловым, буквально выросший из стримов на каналах, которые многие из вас помнят. Это подкаст о явлениях и событиях, с которыми мы сталкиваемся ежедневно и которые необходимо обсуждать. Наша задача — понять психологию конфликта, вместе с вами разобраться в происходящих процессах, и что важнее — попытаться всё это объяснить.

Сегодня у нас в гостях эксперт по цифровым технологиям в сфере когнитивных войн Виктор Дробек. И мы продолжаем тему технологий когнитивных войн, которую начали с Сергеем Тиньковым.

В этот раз вместе с Семёном и Виктором обсудим много, что говорится, «практического» с фронтов когнитивной войны: как происходит трансформация «объективного» цифрового сигнала в «субъективную» эмоциональную реакцию, почему люди добровольно отказываются от субъектности, как лидеры мнений сходят с ума, какие процессы в обществе фиксируют наши эксперты КВ, возможно ли создать «искусственный» эмоциональный интеллект. Ну и конкретные проекты и технологии, разумеется, тоже рассмотрим.

Приятного просмотра.

И сразу - аудиоверсия эпизода

*В подкасте упоминаются М. Ходорковский, Л. Соболь, А. Невзоров, внесенные в список иноагентов

По мотивам одной услышанной сегодня лекции. Сейчас будет малосвязный поток сознания, к тому же состоящий из абсолютно бездоказательных, на уровне интуиции, соображений.

1. Один из ключевых шансов, которые нам дала СВО, и который крайне важно не упустить — это шанс раскрепостить способность к институциональному творчеству. Пока не было открытого конфликта с Западом, конструкция сознания, основанная на том, что есть единственно верный современный стандарт архитектуры институтов, а все остальные или устаревшие, или ошибочные (чтобы не сказать аморальные и преступные), выглядела полностью несокрушимой. Притом эта архитектура — плод картины мира просветителей XVIII века, чьи суждения давно превратились в догматический канон, спорить с которым — заведомая ересь и путь на костёр инквизиции. По большому счёту, на ревизию этой архитектуры не дерзнул даже СССР, лишь дополнив её сверху, как вишенкой на торте, ленинской партийной надстройкой.
2. Нужная нам ревизия — это ревизия Гоббса, Локка, Монтескье, Вольтера, Руссо, Франклина. Первым мощным заходом на такую ревизию была немецкая классическая философия, вся линия Канта-Фихте-Шеллинга-Гегеля, впоследствии расколовшаяся на левое (Маркс) и правое (Ницше) гегельянство, но все эти немцы так и оставили нетронутыми ряд краеугольных камней «англо-французской мысли», и на них система удержалась, отбраковав, но и частично интегрировав в себя наследие и «левых», и «правых» гегельянцев.
3. Главное, с чем все эти немцы (и примкнувшие к ним потом отдельные евреи и славяне) за всё время так и не дерзнули спорить — это с просветительской антропологией человекобожия, чудовищной манипулятивной перверсией изначальной христианской идеи Богочеловечества. Именно из этой подмены проистекает в том числе и политическая доктрина ВФР — «конституция» вместо Библии, «идеология» вместо религии, электоральная легитимность взамен сакральной, формализованный закон (lex) взамен высшей справедливости (jus), механическое разделение властей по функции вместо сущностного разделения по целеполаганию (на светскую и духовную), даже «собственность» взамен «владения» (разница в том, что первое право, второе бремя). В итоге всех этих бунтарей в ходе гигантской кровавой разборки ХХ века списали в маргиналы, вернувшись как к абсолютной истине к дедушке Франклину, нарисованному на долларе и символизирующему собой «конец истории».
4. Я был глубоко неправ на «Русском лете», отчитав Глеба Эрвье за слово «оправдание». Ключ к настоящей победе — именно в её оправдании. В каком-то смысле, корни трагедии русской революции лежат в том, что наша армия победила Наполеона на поле боя военной силой, но не смогла и даже не попыталась победить ВФР в умах самих победителей. Александр I что-то такое чувствовал, отсюда Голицын-Кошелев и вся эта попытка «новой религии», закончившаяся демаршем Фотия и в итоге катастрофой на Сенатской площади. В каком-то смысле, судьба династии была предрешена именно там и тогда, всё последующее — затянувшаяся почти на век агония неродившегося субъекта. Говоря в неуклюжих современных терминах, оформилось «поражение в когнитивной войне». Смысл которого очень ясно сформулировал Чаадаев — мы так и не объяснили ни миру, ни, главное, самим себе своего права на ту победу. Которое может проистекать только из оснований собственной картины мира, а её у нас не было.
5. Человекобожие обанкротилось, Франклин на долларе сейчас — это чёрная дыра безразмерного госдолга, который никогда не будет выплачен. Небратьям достался на распродаже предпоследний билет на Титаник, а мы чудом — и то ещё не до конца — избежали шанса взять самый последний. Жулики, начав с обожествления человека, закончили его тотальной отменой и заменой големом ИИ. У нас же всё ещё остался вариант остаться людьми — но только в том случае, если пойдём до конца. Хватит ли смелости? Бог знает.

К предыдущему. В порядке относительно простого упражнения по прикладному институционализму — рассуждение о демократии и монархии.

1. Легитимность монарха — всегда сакральна; монарх — он милостью Божией. Но давайте представим (хе-хе), что Бога никакого нет. Тогда сакрум пересобирается довольно интересным способом — взамен Бога (которого нет) появляется некий «народ» (который почему-то «есть»). Как я уже писал, разумному человеку куда проще допустить, что действительно существует Бог, нежели принять за факт, что действительно существует «народ» — не как абстрактная социологическая категория, а как реально действующий субъект, способный быть каким-то там «источником власти». Но граждане, поставившие Разум на пьедестал, о таких нюансах, разумеется, не задумываются — я художник, я так вижу.
2. Окей, допустим. Тогда осталась чисто техническая задача: придумать процедуру, с помощью которой помянутый «народ» порождает из себя вполне конкретное персонализированное начальство и торжественно вручает ему эту самую полноту власти. Вот её и придумали: называется «выборы». Поскольку изобретали всю эту хрень школяры с закалкой средневековых университетов, они перенесли на эти самые «выборы» родную им механику университетских схоластических диспутов: выходят умники и ex cathedra гвоздят друг друга мощными речугами, а зал то хлопает, то улюлюкает, и вот кому больше хлопают и меньше улюлюкают, тот типа и выиграл.
3. Но это всё корректно работает даже в том же университете при одном важном условии: если слушатели как минимум понимают, о чём вообще идёт спор. Ну, в университете, положим, в целом понимают. А вот на городской площади всё это неизбежно вырождается в ярмарочный балаган, где победу одерживает не столько тот, кто будет более убедителен в аргументах, сколько тот, кто произведёт лучшее эмоциональное впечатление — видом, голосом, жестами, манерами. Соответственно, именно поэтому избирательное право поначалу не было всеобщим, а было исключительно цензовым, и имущественный критерий был важен не сам по себе, а как мера ответственности выбирающих: значение имеет голос лишь тех, кому есть что терять. Но по мере расширения избирательных прав на вообще всех, включая женщин, заключённых и душевнобольных, всё это окончательно свалилось в похабный спектакль самого низкого пошиба.
4. Дальше, понятно, возникает необходимость в разного рода ограничениях. Во-первых, процедуру решили повторять с некоторой регулярностью — типа если поняли, что ошиблись, то в следующий раз переголосуют по-другому. Во-вторых, возник ценз уже на уровне пассивного избирательного права: не допускать в кандидаты абы кого. Апофеоз этого подхода мы видим в современных демократиях, например как у них, когда этот цензовый коридор сузился до двух полоумных дедов, из которых один и то под вопросом, аксиос или не аксиос. Ну или как у нас: один Настоящий Начальник, про которого и так понятно с самого начала, что он победит, и три откровенных петрушки, нужных исключительно ради процедуры и ещё чтоб лупили (но аккуратно) друг друга на сцене резиновыми членами, дабы хоть какое-то шоу всё-таки гоу.
5. Но даже такой балаган — роскошь, которую могут позволить себе относительно суверенные страны. В несуверенных всё ещё проще: берётся буквально ярмарочный клоун, играющий членом на рояле, и средствами современных технологий промывки мозгов прокачивается до 80% рейтинга. Платит за всё местная братва в расчёте отбиться, как в казино, однако реальный контроль получает не она, а внешние хозяева инфраструктуры мозгомойки. Электорат потом утилизируется в специально организованном биореакторе, выморочные активы пилятся между утилизаторами, которым всё это туземное лошьё (выжившая его часть) оказывается ещё и должно по правнуки за поставки средств самогеноцида. Триумф демократии, как он есть.
6. Отсюда мысль: может, предки-то всё же не совсем дураки были? Ну просто в порядке допущения.

Так, друзья и подписчики. У меня застряла партия футорок для пламегасителей, по вопросу можно посмотреть по ранним публикациям. Думал, что справлюсь сам, но не получилось. Надо 270 тр + ещё 40 на антикор. Есть 150 — порядка 100 остаток с предыдущего сбора и 50 моих. Надо, соответственно, ещё 160 насобирать. Реквизиты обычные — 2202202392431585, Сбер. Правда, мне тут Семён Уралов всю плешь проел (и по делу), что на третий год войны с личными карточками на сборы надо завязывать, так что в самое ближайшее время перейду на карточный счёт Ушкуйника, который проверяется вдоль и поперёк всевозможными органами и полностью прозрачен. Туда тоже уже можно, но пока без карточного номера, только по реквизитам, их могу выслать в личку по запросу.

Спасибо, сбор закрыт.