——————————— Февраль

Раньше ждала октябрь. Потом — февраль.
Вот он настал февраль.
Чего ждать дальше? Июня? Да, июня. Потом будет что-то другое, но мы остались в феврале.

Никогда еще год не проходил так быстро. Год сделался бесконечным. Боль монотонна.

Это новый февраль? Нет, кажется, все еще в том.

Я обещаю себе на выходных сесть и содержательно написать о наболевшем — человечности, Максиме Горьком, клипарт арте (ага) и вообще о разном! А пока меня спасает Настя с блестящим разбором романа «Любовь моя Ана» на портале Театр To Go

Заметила, что чем меньше читаю, тем сильнее тянет покупать книги. Похоже на проявление фомо.

Фомо – это страх пропустить что-то интересное или остаться в стороне, когда вокруг происходит что-то важное. Например, видишь в соцсетях, как друзья веселятся на вечеринке, а ты сидишь дома и начинаешь переживать, что твоя жизнь не такая интересная, как у других.

Я пропустила много. Например, независимые книжные. Конечно, я видела, как знакомые постят оттуда радостные фотографии с покупками, но держалась на расстоянии, будучи уверенной, что мне вполне достаточно электронной библиотеки. Являясь верным пользователем екс-Букмета, я думала, что все нужные мне книги смогу найти там, что держу руку на пульсе и вообще в курсе всего, что выходит, особенно после того, как на платформу вышла Поляндрия. Каково же было мое удивление, когда я узнала, что интересных книг намного больше, и совсем небольшой процент появляется в моей электронной библиотеке 😱😱

В общем, сейчас наверстываю. Поэтому на фото мой вчерашний улов из Пархоменко. Верхняя книга особенно греет душу. Можно ли случайно на распродаже на такое наткнуться? Да! Открываем книгу и читаем на титуле: Исследования по истории русской мысли. Том 32 (Том 32?? Тут поневоле почувствуешь фомо).

«Цемент и тело русского социализма» — это антология работ русских социалистов конца XIX – начала XX вв. Имена авторов не на слуху, но именно поэтому сборник дает представление об андерграунде подпольного политического движения и возможность узнать, как достигался консенсус в старой России в момент ее социалистического переворота.

В «Жизни Клима Самгина», которую я читаю сейчас, речь в точности о том же подполье, только в форме художественного произведения. С нетерпением дочитываю и — берусь за этот том

Следующая встреча с царем состоялась на Дворцовой площади.
Клим снова в толпе. Он не собирался к ней присоединяться, но от любопытства — «может случиться что-то необыкновенное» — зазевался, и толпа затянула его. Она двигалась нестройно и состояла из разношерстных людей: были и союзники царя, и студенты, рабочие и полицейские.

Самгин чувствовал нерешительность, отсутствие одушевленности. И все-таки он был поражен, даже растерялся, когда, шагая в поредевшем хвосте толпы, вышел на Дворцовую площадь и увидал, что люди впереди его становятся карликами. Не сразу можно было понять, что они падают на колени, падали они так быстро, как будто невидимая сила подламывала им ноги. Чем дальше по направлению к дворцу, тем более мелкими казались обнаженные головы людей; площадь была вымощена ими, и в хмурое, зимнее небо возносился тысячеголосый рев: «Победы благоверному императору!»

Видя и слыша это он недоумевает: получается, люди простили царю все, простили Ходынку…

— Выходит? Неужели не выйдет?
— Ох, батюшка, такой момент!..
— На колени, господа, на колени!
— Вышел, — голубчик, — господи — умница, — ах-х!..

Самгин видел, как разломились двери на балконе дворца, блеснул лед стекол, и из них явилась знакомая фигурка царя под руку с высокой, белой дамой. Обе фигурки на фоне огромного дворца и над этой тысячеглавой, ревущей толпой были игрушечно маленькими, и Самгину казалось, что чем лучше видят люди игрушечность своих владык, тем сильнее становится восторг людей. Площадь наполнилась таким горячим, оглушающим ревом, что у Самгина потемнело в глазах. Его как будто приподнимало с земли. Но его одновременно ударили по плечу, дернули за полу пальто.
— На колени, ты, шляпа!
Опускаясь на колени, он чувствовал, что способен так же бесстыдно зарыдать, как рыдал рядом с ним седоголовый человек в темносинем пальто. Он вдруг ощутил уверенность, что этот маленький человечек, насыщенный, заряженный восторгом людей, сейчас скажет им какие-то исторические, примиряющие всех со всеми, чудесные слова. Не один он ждал этого; вокруг бормотали, покрикивали:
— Говорит?
— Тише!.. Ах, господи!
— Начал? Говорит?
— Говорит, а?
Самгин приподнялся с колен, но его снова дернули за полу, ударили по спине.
— Стоять! Я те дам…
Это не охладило волнения Самгина, не обидело его, он только спросил:
— Говорит?
— Отсюда — не услышишь.
— Ушел? Ушли?

Да, царь исчез. Снова блеснули ледяные стекла дверей

Толпа рассеивается, а вместе с ней и экстаз, сродни религиозному, который он испытал в ней. Возвращается знакомый скептик:

«Да, ничтожный человек, — размышлял он не без горечи. — Иван Грозный, Петр — эти сказали бы, нашли бы слова…». Он чувствовал себя еще раз обманутым, но и жалел сизого человечка, который ничего не мог сказать людям, упавшим на колени пред ним, вождем».

Ясно, что Клим мечется в своих чувствах. Он видит, как ослабевает монархия, но сам не готов активно выступать против неё. Не готов выбрать ничью сторону, предпочитая просто ждать, когда все само закончится.

Он сравнивает себя с Николаем II, жалеет и себя, и его. Они оба не подходят для этого времени. Царь пустил все на самотек, или был так самоуверен, что не предпринимал никаких действий. Его представления о себе сильно противоречили происходящей действительности, из-за чего он считал ее абсурдной и игнорировал.

Климу же с раннего детства говорили, что он — Исаак и должен быть принесен в жертву народу. Всю жизнь он этому сопротивлялся, не хотел быть Исааком. Стремился быть «над схваткой», но при этом постоянно оказывался втянут в события эпохи. Время и окружение, которые накладывали на интеллигенцию определенные обязательства, вынудили его притворяться борцом за права народа. Он прятался за спинами революционеров, хотя никогда не имел идей о свободе и равноправии.

Отношение Самгина к царю — это отражение позиции: неприятие старого мира, но и неспособность принять новый.

Царь — вне действительности, уже вне действительности. Но и он – тоже.

Ну что же, в феврале я прочитала одну книгу. Вы догадываетесь какую — книгу из предыдущего поста. Я, конечно, понимала, что злоупотребляю вниманием читателей, публикуя такой длинный пост, состоящий в основном из цитат, но добавила их, чтобы вы уловили язык Горького.

Так это написано горько (!), остроумно и часто смешно, увлекательно и иронично. Он выдерживает скептично-ироничный тон на протяжении всей эпопеи. Из его мира не хочется выходить.

Второй том заканчивается похоронами убитого революционера. Если до этого Горький много высмеивает героев и ситуации, то этот эпизод наполнен серьезностью происходящего. Снова, как и в сценах, где происходит встреча с царем, действующим лицом становится толпа, а Клим — просто наблюдателем.

Эти описания похорон вызывают очень знакомые чувства и ассоциации. И я рискну еще раз поделиться цитатами:

Тысячами шли рабочие, ремесленники, мужчины и женщины, осанистые люди в дорогих шубах, щеголеватые адвокаты, интеллигенты в легких пальто, студенчество, курсистки, гимназисты, прошла тесная группа почтово-телеграфных чиновников и даже небольшая кучка офицеров.

В этой массе было нечто необыкновенное для толпы людей; все вокруг Самгина поняли это и подавленно притихли. Тогда, в тишине, он услыхал, что чудовище ползет молча; наполняя воздух неестественным шорохом, оно безгласно, только издали, из глубины его существа, слабо доносится знакомый, угрюмый мотив похоронного марша: «Вы жертвою пали».

Самгину показалось, что преобладает почти молитвенное и благодарное настроение сосредоточенности на каком-то одном, глубоком чувстве. Невозможно было бы представить, что десятки тысяч людей могут молчать так торжественно, а они молчали, и вздохи, шёпоты их стирались звуком шагов по камням мостовой.

Никакая иная толпа ни при каких иных условиях не могла бы создать вот этого молчания.

Повторение в книге из раза в раз сцен демонстраций, — а похороны тоже стали демонстрацией, — заставило наконец осознать, что главный герой книги не Клим, а — толпа. Конечно, можно переформулировать это так, что главный герой — время/история, но это слишком универсальная формула, которая говорит сразу обо всем и ни о чем.

Параллельно я начала читать «Gesamtkunstwerk Сталин» Бориса Гройса. И эти чтения очень пересекается. Анализ, проделанный Гройсом, помогает глубже понять то, что Горький вкладывал в свой образ толпы/народа, который не был революционным с начала, но становится таковым, о чем Горький говорит словами старой горничной Клима:

— Что же, Клим Иванович, долго еще царь торговаться будет?
— Не знаю, — сказал Самгин, натянуто улыбаясь.
— Пора бы уступить. Ведь, кроме нашего повара, весь народ против его.

Гройс проводит параллели: в Европе революции всегда сдерживались контрреволюциями, потому что революционная идеология опиралась на традицию интеллектуальной мысли. Благодаря этому революция приобретала характер эволюции — не мешала государствам развиваться своим естественным путем, чем компенсировала наносимый собой урон.

Ну а советский проект открыл ящик Пандоры. Развитие шло не естественным, но радикальным путем. В России контрреволюция не могла сдерживать, потому что не было традиции, на которую можно было бы опереться, и народ был готов разрушать все старое под корень, принимал разрушение как необходимость, неизбежность, которую стоит принять и радикализировать, как только это возможно.

Хорошим примером этой радикализации Гройс называет Черный квадрат Малевича.
Малевич, как и Авангард в целом, олицетворяли дух времени: «Процесс разрушения, редукции должен быть доведен до конца, чтобы таким образом найти далее нередуцируемое, внепространственное, вневременное и внеисторическое, на чем можно было бы закрепиться».

У кого-то понедельник, а у кого-то День писателя! И как будто бы, это хороший повод поделиться первым, но, надеюсь, не последним, выпуском подкаста о романе «Вероятно, дьявол» —— истории о манипуляциях, низкой самооценке и сложном пути выхода из токсичных отношений.

Слушать:🩸Школа манипуляций и цена созависимости🩸

Говорим о том, как работает эмоциональное насилие, почему мы не замечаем или игнорируем красные флаги и о многом другом.

Включайте скорость 1.5х и выше, потому что говорю я очень медленно 😂

Моё сознание или не знаю, что это — ригидный мозг или протест — сопротивляется любым переименованиям. Я снова про известный книжный сервис, который упрямо хочется называть по-старому Букмейтом. Это лирическое отступление, но

как его ни назови, это не только электронная библиотека, но и соцсеть, где можно подписываться на друзей и ставить 🧡 цитатам, которые другие пользователи выделяют в той или иной книге. Я всегда приятно удивляюсь, когда вижу в уведомлениях, что мои цитаты кому-то нравятся, и незнакомцы тратят время на то, чтобы поставить лайк.

Сегодня в моих уведомлениях — цитаты из книги авторки, чей псевдоним звучит как название панк-группы — Швея Кровавая, «Феминизм наглядно. Большая книга о женской революции».

Это одновременно руководство, манифест, исследование, энциклопедия, азбука феминизма/сестринства, написанная с хладнокровной яростью и звенящей ясностью, которая не оставляет от патриархата камня на камне. Она не только открывает глаза на несправедливость и бытовую дискриминацию, которую мы не всегда замечаем, но и заражает желанием действовать, менять, обсуждать.

То, что было чувством и понятно только на уровне интуиции, сформулировано в четкие и неоспоримые мысли и тезисы на основе приведенной статистики, исследований и простого здравого смысла.

«В этом обществе у женщин ничего своего кроме феминизма». И это подтверждается тем, сколько сил патриархата положено на то, чтобы и женщины, и мужчины считали феминизм радикальным и маргинальным явлением:

🩸«Антифеминисты и недоброжелатели мужского пола любят обвинять в том, что феминистки хотят матриархата, подразумевая под ним зеркало патриархата. То есть мужчины в целом имеют представление о том, что они делают с женщинами и боятся такой судьбы».

🩸«Некоторые женщин уверены, что феминистки – это мужененавистницы. Поэтому становиться такими, как «эти сумасшедшие дуры», позор. Но такие женщины не понимают, что феминизм – не о ненависти. Он вообще не о мужчинах. Люди в патриархате не могут даже осознать существование чего-либо, что не о мужчинах».

🩸«Мизогиния – женоненавистничество, презрительное отношение к женщине. На мизогинии строится вся патриархальная культура. Мизогиния не просто исходит от мужчин. Благодаря повсеместной мужской культуре женщины и сами проявляют мизогинию. По отношению к другим и по отношению к себе».

Даже если убрать слово «феминизм» из этой книги (она не только для феминисток, но для всех женщин), она сохранит свою целостность, останется мощным текстом о том, что многие вещи, которые мы привыкли считать «нормальными», на самом деле таковыми не являются. Это книга-зеркало, которое показывает, как, несмотря на условный прогресс, много несправедливости мы все еще не замечаем.

«Необходимо говорить своим дочерям, подругам и матерям, что 8 марта – не день любви, весны и красивых женщин. Неизвестно, когда женщины победят в столь затяжной и опасной борьбе, но точно известно одно: как только женщины перестанут бороться, они проиграют».

В общем, советую, мудро, полезно, не оторваться, до слез!

Я боюсь читать отзывы на свои книги

Страх появился недавно. Он и раньше жил, но тогда любопытство пересиливало, а сейчас стала уязвимее что ли. Или — начала лучше понимать, что отзывы — это не просто слова, а кусочки чьей-то души, которые ты потом несешь в себе.

Хотя не будем лукавить — отзывов не так уж и много, но зато от близких людей, которые пишут и читают по любви.

Интересно, что с первой книгой было иначе. Она была более спорной, провокационной, и отзывы на неё сыпались — как положительные, так и резко отрицательные. Но тогда я была готова к спорам и к защите.

А вот вторая книга получилась более однозначной, и отзывов на неё меньше. Но почему-то именно их мне страшно открывать. Каждая строчка отзыва — это не просто мнение, а часть чьего-то мира, который вдруг соприкоснулся с моим. И вот в этом, наверное, весь секрет. Книга — это не только моя история, но и тех, кто её читает. Отзывы — это не просто оценка. Это диалог. Это чья-то жизнь, которая вдруг пересеклась с твоей историей. И это одновременно страшно и прекрасно.

Такой отзыв написала писательница Таня Коврижка. Ей удалось сделать не только глубокий обзор на книгу, но и создать вокруг этого целую историю со своей внутренней логикой из цитат, видео, отсылок, личной истории, книжными и другими рекомендациями.

Знаю, что меня читают другие пишущие люди (спасибо, что вы здесь). А вы читаете отзывы на свои работы?