Павел Васильев
Переселенцы

Ты, конечно, знаешь, что сохранилась страна одна;
В камне, в песке, в озерах, в травах лежит страна.
И тяжелые ветры в травах ее живут,
Волнуют ее озера, камень точат, песок метут.

Все в городах остались, в постелях своих, лишь мы
Ищем ее молчанье, ищем соленой тьмы.
Возле костра высокого, забыв про горе свое,
Снимаем штиблеты, моем ноги водой ее.

Да, они устали, пешеходов ноги, они
Шагали, не переставая, не зная, что есть огни,
Не зная, что сохранилась каменная страна,
Где ждут озера, солью пропитанные до дна,
Где можно строить жилища для жен своих и детей,
Где можно небо увидеть, потерянное меж ветвей.

Нет, нас вели не разум, не любовь, и нет, не война,
Мы шли к тебе словно в гости, каменная страна.
Мы, мужчины, с глазами, повернутыми на восток,
Ничего под собой не слышали, кроме идущих ног.

Нас на больших дорогах мира снегами жгло;
Там, за белым морем, оставлено ты, тепло,
Хранящееся в овчинах, в тулупах, в душных печах
И в драгоценных шкурах у девушек на плечах.

Остались еще дороги для нас на нашей земле,
Сладка походная пища, хохочет она в котле, —
В котлах ослепшие рыбы ныряют, пена блестит,
Наш сон полынным полымем, белой палаткой крыт.

Руками хватая заступ, хватая без лишних слов,
Мы приходим на смену строителям броневиков,
И переходники видят, что мы одни сохраним
Железо, и электричество, и трав полуденный дым,

И золотое тело, стремящееся к воде,
И древнюю человечью любовь к соседней звезде…
Да, мы до нее достигнем, мы крепче вас и сильней,
И пусть нам старый Бетховен сыграет бурю на ней!

В этом стихотворении Павла Васильева эроса -- стремления, страсти и даже ярости -- больше, чем во всём романе Гора.

О себе:
Иван Валерович Мясов, безработный.

В пространстве -- находимся. Вот я: тело моё шевелится, следуя моей воле, и страдает, не следуя. По утрам я иду по делам, перемещаясь.

Во времени -- преображаемся. Я есть только миг, здесь и сейчас. Преображение -- происходит, я оно не нужно.

На вопрос где я – может быть получен конкретный ответ, учитывающий отношения с другими местами.

Вопрос когда я – превращается в какое у меня когда, а отсюда рядом до каково теперь когда.

Время происходит со всеми и всем, объемлет пространство, растворяет субъект, качает его, несёт.

Я вложен в комнату, комната – в дом, дом – в город: вот как я нахожу себя в пространстве. Для времени этот фрактал вложенности, со-вмещения – ритмы, циклы, волны и рифмы.

Поэзия временит. Время поэтит.

Сегодня был день со знаками 丙午.

Назовём Гештальтом то, что отличает целое от суммы частей.

Гештальт в пространстве — узор,
- во времени — ритм,
- в деятельности — сюжет,
- в мышлении — нить,
- в общении — смысл.

Что там за Целое, вне мышления и метода; где появляется дух?

Человек нарочно устроен между Небом и Землёй, чтобы пресуществлять оседание времени: делать дела и наблюдать состояния. Деятельность – форма временения, и наблюдение – тоже.

Вот только тучи заволокли небо, тьма беспросветная, и вместо солнечных лучей падают ошмётки снега. Так голова уходит в мнимое наверху, а тело ложится, опустевшее, вниз. Так человек не существует, а ждёт.

Вот вызов духу и воле!

Философия — распаковка и реализация базовых интуиций о бытии, смерти, существовании другого.

Они не могут быть выведены из неких оснований, но только ухвачены. Рассуждение подгоняется под то, что ощущается как подлинное: проявляет, подсвечивает его, демонстрирует следствия, но не обосновывает или выводит.

Чем больше логики и языковых игр, тем меньше остаётся самой философии. Базовая, присущая осознанию интуиция выхолащивается в пустом словоблудии и проституировании мысли.

Я не Платонов Андрей, а только Мясов Иван. ГОЭЛРО не планируется, зато за биткоин вот-вот можно будет купить один смузи. Русский космизм сменил всеобщий маразм, и быть буржуем почётно.

Это эпоха фельетонов, оживший анекдот стал фарсом.

Грядут последние времена.

- Тихий Дон
- Так закалялась сталь
- Педагогическая поэма
- Белая гвардия

Замечательные книги о Революции и Гражданской войне. Но отчего все они связаны с Южной, Юго-Западной окраиной? В каких великих романах описана эпоха в других местах: в центре, в Сибири и на Дальнем востоке, на Северо-Западе?

Доктор Живаго?
Республика Шкид?

Юность, безгранично прекрасная юность, когда страсть еще непонятна, лишь смутно чувствуется в частом биении сердец; когда рука испуганно вздрагивает и убегает в сторону, случайно прикоснувшись к груди подруги, и когда дружба юности бережет от последнего шага! Что может быть роднее рук любимой, обхвативших шею, и – поцелуй, жгучий, как удар тока!
За всю дружбу это второй поцелуй. Корчагина, кроме матери, никто не ласкал, но зато били много. И тем сильнее чувствовалась ласка.

Николай Островский, "Как закалялась сталь"

Книга отчаянная и жестокая, что книгу о той эпохе только красит. В цитату вынес мотив не героический, но многое объясняющий о тех обнажённых нервах бойцов за светлое будущее: "Весь мир насилья мы разрушим..." – только такой и был у них мир, и у их отцов, и дедов на много колен.

Где возникают целые из частей, там есть и резонанс.

Он может проявляться в повторении узора, или в дрожании струн инструмента. Но интереснее резонанс судеб, сцепление сюжетов, сплетение нитей.

Так мышление начинается с того, что общая мысль преодолевает мембрану индивидуального восприятия. Заставляет отдельный ум сонаправиться с другими.

Впрочем, отчего же – заставляет? Даёт возможность, право, свободу!

В интересном, невырожденном случае – есть сущность высшего порядка.

Для материала – изделие.
Для ячейки – общество.
Для звёздной пыли – Земля.
А для ума – мышление.

Что же в итоге, друзья?

Иосиф Бродский
Мой народ

Мой народ, не склонивший своей головы,
Мой народ, сохранивший повадку травы:
В смертный час зажимающий зёрна в горсти,
Сохранивший способность на северном камне расти.

Мой народ, терпеливый и добрый народ,
Пьющий, песни орущий, вперёд
Устремлённый, встающий — огромен и прост —
Выше звёзд: в человеческий рост!

Мой народ, возвышающий лучших сынов,
Осуждающий сам проходимцев своих и лгунов,
Хороня́щий в себе свои муки — и твёрдый в бою,
Говорящий безстрашно великую правду свою.

Мой народ, не просивший даров у небес,
Мой народ, ни минуты не мыслящий без
Созиданья, труда, говорящий со всеми, как друг,
И чего б ни достиг, без гордыни глядящий вокруг.

Мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!
Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым.
Ты заглушишь меня, если песня моя не честна.
Но услышишь её, если искренней будет она.

Не обманешь народ. Доброта — не доверчивость. Рот,
Говорящий неправду, ладонью закроет народ,
И такого на свете нигде не найти языка,
Чтобы смог говорящий взглянуть на народ свысока.

Путь певца — это родиной выбранный путь,
И куда ни взгляни — можно только к народу свернуть,
Раствориться, как капля, в безсчётных людских голосах,
Затеряться листком в неумолчных шумящих лесах.

Пусть возносит народ — а других я не знаю суде́й,
Словно высохший куст, — самомненье отдельных людей.
Лишь народ может дать высоту, путеводную нить,
Ибо не́ с чем свой рост на отшибе от леса сравнить.

Припада́ю к народу. Припада́ю к великой реке.
Пью великую речь, растворяюсь в её языке.
Припада́ю к реке, безконечно текущей вдоль глаз
Сквозь века́, прямо в нас, мимо нас, дальше нас.

Герман Гессе – милый, беспощадный, хрупкий гигант, нагая, беспокойная душа! Перечитываю "Паломничество..." и узнаю нас с вами.

Иван Мясов пророк этого мира и низший слуга его, ибо причастился великих тайн и познал нутро.

Слово Иваново -- тишина и гром, мысль же -- червь, живая земля.

Это шествие в страну Востока было не просто мое и не просто современное мне; шествие истовых и предавших себя служению братьев на Восток, к истоку света, текло непрерывно и непрестанно, оно струилось через все столетия навстречу свету, навстречу чуду, и каждый из нас, участников, каждая из наших групп, но и все наше воинство в целом и его великий поход были только волной в вечном потоке душ, в вечном устремлении духа к своей отчизне, к утру, к началу.

<...>

Подобное случалось уже со многими, великие и прославленные люди разделили судьбу нашего юноши. Однажды в молодые годы им светил свет, однажды им дано было увидеть звезду и последовать за ней, но затем пришел насмешливый разум мира сего, пришло малодушие, пришли мнимые неудачи, усталость и разочарование, и они снова потеряли себя, снова перестали видеть.

Герман Гессе, "Паломничество в страну Востока"

Были ли книги, по-настоящему рвущие ваше нутро? Что помогало увидеть самого себя?

Мне вспоминаются:
- Платонов в целом, например "Чевенгур"
- Гессе в целом, например "Демиан"
- Ницше, "Так говорил Заратустра"
- Замятин, "Бич божий"

А вам?