Юность, безгранично прекрасная юность, когда страсть еще непонятна, лишь смутно чувствуется в частом биении сердец; когда рука испуганно вздрагивает и убегает в сторону, случайно прикоснувшись к груди подруги, и когда дружба юности бережет от последнего шага! Что может быть роднее рук любимой, обхвативших шею, и – поцелуй, жгучий, как удар тока!
За всю дружбу это второй поцелуй. Корчагина, кроме матери, никто не ласкал, но зато били много. И тем сильнее чувствовалась ласка.

Николай Островский, "Как закалялась сталь"

Книга отчаянная и жестокая, что книгу о той эпохе только красит. В цитату вынес мотив не героический, но многое объясняющий о тех обнажённых нервах бойцов за светлое будущее: "Весь мир насилья мы разрушим..." – только такой и был у них мир, и у их отцов, и дедов на много колен.

Где возникают целые из частей, там есть и резонанс.

Он может проявляться в повторении узора, или в дрожании струн инструмента. Но интереснее резонанс судеб, сцепление сюжетов, сплетение нитей.

Так мышление начинается с того, что общая мысль преодолевает мембрану индивидуального восприятия. Заставляет отдельный ум сонаправиться с другими.

Впрочем, отчего же – заставляет? Даёт возможность, право, свободу!

В интересном, невырожденном случае – есть сущность высшего порядка.

Для материала – изделие.
Для ячейки – общество.
Для звёздной пыли – Земля.
А для ума – мышление.

Что же в итоге, друзья?

Иосиф Бродский
Мой народ

Мой народ, не склонивший своей головы,
Мой народ, сохранивший повадку травы:
В смертный час зажимающий зёрна в горсти,
Сохранивший способность на северном камне расти.

Мой народ, терпеливый и добрый народ,
Пьющий, песни орущий, вперёд
Устремлённый, встающий — огромен и прост —
Выше звёзд: в человеческий рост!

Мой народ, возвышающий лучших сынов,
Осуждающий сам проходимцев своих и лгунов,
Хороня́щий в себе свои муки — и твёрдый в бою,
Говорящий безстрашно великую правду свою.

Мой народ, не просивший даров у небес,
Мой народ, ни минуты не мыслящий без
Созиданья, труда, говорящий со всеми, как друг,
И чего б ни достиг, без гордыни глядящий вокруг.

Мой народ! Да, я счастлив уж тем, что твой сын!
Никогда на меня не посмотришь ты взглядом косым.
Ты заглушишь меня, если песня моя не честна.
Но услышишь её, если искренней будет она.

Не обманешь народ. Доброта — не доверчивость. Рот,
Говорящий неправду, ладонью закроет народ,
И такого на свете нигде не найти языка,
Чтобы смог говорящий взглянуть на народ свысока.

Путь певца — это родиной выбранный путь,
И куда ни взгляни — можно только к народу свернуть,
Раствориться, как капля, в безсчётных людских голосах,
Затеряться листком в неумолчных шумящих лесах.

Пусть возносит народ — а других я не знаю суде́й,
Словно высохший куст, — самомненье отдельных людей.
Лишь народ может дать высоту, путеводную нить,
Ибо не́ с чем свой рост на отшибе от леса сравнить.

Припада́ю к народу. Припада́ю к великой реке.
Пью великую речь, растворяюсь в её языке.
Припада́ю к реке, безконечно текущей вдоль глаз
Сквозь века́, прямо в нас, мимо нас, дальше нас.

Герман Гессе – милый, беспощадный, хрупкий гигант, нагая, беспокойная душа! Перечитываю "Паломничество..." и узнаю нас с вами.

Иван Мясов пророк этого мира и низший слуга его, ибо причастился великих тайн и познал нутро.

Слово Иваново -- тишина и гром, мысль же -- червь, живая земля.

Это шествие в страну Востока было не просто мое и не просто современное мне; шествие истовых и предавших себя служению братьев на Восток, к истоку света, текло непрерывно и непрестанно, оно струилось через все столетия навстречу свету, навстречу чуду, и каждый из нас, участников, каждая из наших групп, но и все наше воинство в целом и его великий поход были только волной в вечном потоке душ, в вечном устремлении духа к своей отчизне, к утру, к началу.

<...>

Подобное случалось уже со многими, великие и прославленные люди разделили судьбу нашего юноши. Однажды в молодые годы им светил свет, однажды им дано было увидеть звезду и последовать за ней, но затем пришел насмешливый разум мира сего, пришло малодушие, пришли мнимые неудачи, усталость и разочарование, и они снова потеряли себя, снова перестали видеть.

Герман Гессе, "Паломничество в страну Востока"

Были ли книги, по-настоящему рвущие ваше нутро? Что помогало увидеть самого себя?

Мне вспоминаются:
- Платонов в целом, например "Чевенгур"
- Гессе в целом, например "Демиан"
- Ницше, "Так говорил Заратустра"
- Замятин, "Бич божий"

А вам?

Лейбниц чрезвычайно любил сладкое, даже в вино подмешивал сахар, но вообще пил мало вина, ел с большим аппетитом без особенного разбора, мог одинаково довольствоваться и скверным обедом, который ему приносили из гостиницы, и изысканными придворными блюдами. Ел он не в какое-либо определенное время, а когда придется, спал также как придется. Обыкновенно он ложился спать не раньше часу ночи и вставал не позднее семи часов утра. Такой образ жизни он вел до глубокой старости. Часто случалось, что Лейбниц засыпал в своем рабочем кресле от переутомления, так и спал до самого утра.

ЖЗЛ – Годфрид Лейбниц

Фантастическая трудоспособность, живой ум и чувства, неперезревший ещё, целостный учёный мир Европы, дружба с просвещёнными монархами.

Лейбниц вобрал всё, что было возможно, и сформулировал ожидания от следующего такта развития: Академии наук, сознательное и бессознательное, законы сохранения и полезные нововведения, веротерпимость и естественные права; кажется, он был даже недалёк от буддизма в рассуждении о страстях как помутнениях и о причинности и воле.

Описание жизни -- художественно преломлённое -- ярче изложено в "Барочном цикле" Стивенсона: там все легенды становятся совершенно живыми. ЖЗЛ, конечно, лаконичнее и твёрже в фактах. Удивительно, но эта книга серии написана больше ста лет назад, что делает чтение ещё интересней.

Это переменчивое и произвольное право Лейбниц называет правом дипломатическим и отличает от естественного права, которое заключает в себе «вечные права разумной природы» и вытекает из «божественной воли и любви как из первоисточника». Естественное право охватывает, по мнению Лейбница, три области, или степени, справедливости. Первую, самую узкую область составляет строгое право или взаимная справедливость, род «обмена». Принцип этой справедливости: не делай другому того, чего себе не желаешь, никого не обижай. Вторую область или степень представляет «распределительная справедливость», повелевающая: «делай другому то, что другие должны тебе делать, воздавай каждому то, что ему следует». Наконец, третью и наивысшую степень составляет «универсальная справедливость», основанная на благочестии и любви к ближнему.

ЖЗЛ

Чем мы занимаемся? – думаю я.

Дерзкие становились мудрыми и превращались в книги, чтобы новым юнцам было, что преодолевать.

Войны случались блистательно и бездарно, и были грабёж и боль и ликование.

Толпы рыдали, глядя на полотна или храмы, восхищаясь богине или рассвету.

Грязную воду – глотали с жадностью. Вино и чай – выливали в землю.

И последние люди, получив от Заратустры своё наименование, уже моргали.

Что же мы делаем? – думаю я. – Что занимает нас теперь, среди руин и дворцов, в незабвенной пустоте последствий?

Всё было такое же, да не то.

Не были знакомы мы с тобой, и не мог я говорить к тебе и слышать тебя. Не любили мы своих отцов и детей, не предавали и не берегли друзей, не умирали свою смерть.

Так займёмся же этим теперь!

Нам нужен такой образ Бога, такая Его скульптура, какую можно обнять, как отца.

Бог на холсте или дощечке, и стометровый Учитель, и верховный Хозяин, изображённый как орнамент, слово или ничто,— всё это формы отстранения не сакральные, а человеческие.

И Дао, подобное пылинке и вселенной, должно качать на руках, как котёнка, и прислушиваться к нему с нежностью.

Пока притих Иван Мясов, вот немного музыки и текста, душу рвущих.
https://www.youtube.com/watch?v=tu3EcAHdHlE

О город! Ты – прореха, через которую виден ум.

Так действие тысяч сознаний просачивается в нечто – без творца. Видится ум мириад и эпох: в устройстве городского быта, форме и цвете пространств, людских потоках. Город, как смысл, есть божество.

Внутри него живут тысячи. Город – то, что выражено, что создано ими, но и то, что они каждый день внедряют в себя, потребляют, прожёвывают умами через дыры органов чувств.

И я пожираю тебя, о город, как ты пожрал меня.

Сегодня Иван Валерович – почётный клошар.

Душа его объята тряпьём и смрадом. Голос сорван от немого крика. Плечи истёрты о прохожих до костей.

Иван потерял рубежи.

Хлеб и вода не претворились плотью и вином ни в одном ресторане Парижа.

Иван есть конь в пустоте. Вопль средь рукотворных, обжитых скал.

Если буду я завтра в строю,
То — в каком?
Колесница меж мной и врагом,
В колеснице сидит светлый Бог,
Или просто окоп, пустота поперёк?

Есть ли строй, есть ли враг,
Есть ли шаг —
Между этой и той стороной?

Если буду я завтра, то — встану,
Окажусь со своими — иль здесь, или там,
И пойдём мы вперёд, умирать за ура.
Почему бы и нет?

Я песок, я волна,
Шум травы,
Отблеск, квант,
Наблюдатель себя самого.
Так нас два, а где два — вот уже и не счесть.

Пыль есть всё. Всё есть фронт, фронта нет.
Только я (меня нет) —
Встану в строй (его нет)
И пойду (нет и ног, и земли,
Нет и пуль, нет и слов).

7.10.18

Одна из самых важных преград на моем пути сама рушилась благодаря чисто научному событию. Это было разложение атома. Оно отозвалось во мне подобно внезапному разрушению всего мира. Внезапно рухнули толстые своды. Все стало неверным, шатким и мягким. Я бы не удивился, если бы камень поднялся на воздух и растворился в нем. Наука казалась мне уничтоженной: ее главнейшая основа была только заблуждением, ошибкой ученых, не строивших уверенной рукой камень за камнем при ясном свете божественное здание, а в потемках, наудачу и на ощупь искавших истину, в слепоте своей принимая один предмет за другой.

Ступени -- Василий Кандинский

Две или три души, множество, сонм.
Не всё ли одно?
Нет ни одиночества, ни смерти. Некого, нечего отделять: все одно.
И самая далёкая звезда — танцует. Что ей делать ещё?
И снадобье, что мы так жадно принимаем внутрь, — давно висит над головой, разложенное на мельчайшие планеты. Глотай!