Ойкумена в беде, и беда многолика

Обозначим десять лиц беды, посмотрим в них – прямо.

Первое. Потеря витальности.

Люди не хотят жить в ойкумене, но им некуда бежать: ойкумена повсюду, она вобрала всё, даже собственную периферию.

Поэтому люди сидят на антидепрессантах и не заводят детей: так наблюдается и проявляется потеря витальности.

Все способы нагнетания витальности административно-бюрократическим путём не дают результата: ойкумена непривлекательна не из дефицита навязчивой заботы государства. Причины другие.

Депопуляция и оставление территорий пока проходит незаметно, так как в покинутых местах нет тех, кто мог бы об этом рассказывать и кого стали бы слушать: ведь это невыгодно. Внимание уходит от демографической беды.

Второе. Мобильность как упадок.

Для всякой выразительной судьбы есть место получше, чем это. Огромные территории, обеспеченные всеми ресурсами и инфраструктурами, покидаются людьми, ищущими выразительных, подлинных судеб. Но и там, куда они направляются, им не обязательно что-то светит: слишком велика конкуренция за судьбу.

Отсюда два бис: деградация локальных сцен.

Даже если в соседнем доме происходит удивительное, только главная сцена – на виду. Одна рекомендательная платформа на каждый вид контента – формирует сцену для всех. Но ресурс внимания ищет только несколько самых заметных фигур на каждой сцене.

Так складывается вместо уникальностей судеб — исключительность сцен. А сцены оказываются привязаны к местности, к мифу о выразительной судьбе на местности. Круг замкнулся.

Третье. Сегрегация онтологий.

Сцены сходятся к аттракторам, аттракторы – разводятся по аттрибутам, распадаются на непересекающиеся множества. Рекомендательные системы показывают каждому набор самых подходящих сцен и что на них происходит – и не показывают всё остальное.

Демократы не видят республиканских лидеров мнений, кроме как в критических нарезках. Ура-патриоты не слышали про героев Дудя – и наоборот.

Онтологии-Миры настаиваются, костенеют, радикализуются по наборам аттрибутов, выборов сцен. Если сближение начинается с совпадения потребляемого контента (значит, рекомендательная система аттрибутировала нас с тобой одинаково или подобно), то несовпадение – знакомство с разными сценами, пристальное внимание к ним – делает диалог почти невозможным.

Ни лично, ни в масштабе общественных сил.

Четвёртое. Разложение общественного диалога.

Антропотоки элит направлены в некоторые мировые города, на сцены исключительной роскоши и власти. Антропотоки населения формируют вихри вокруг сцен возможности жить, многообещающих пустот ойкумены. Это приводит к отсутствию связи власти и населения на территориях.

В Киевской Руси варяжское княжество переезжало с места на место, не считая место своим, не владея ещё землёй. Но земля, город – осознавал сам себя, свою власть и самость, приглашая и отвергая князя.

Теперь же – кроме некоторых конечных, исключительных точек назначения элиты, вершин элитного пути, – нет самоуправления мест. Нет чувства своего места. Нет общения на местах. С одной стороны – произвол, с другой – апатия.

Пятое. Учение о конечной цели.

Разрыв достижимой человеческой судьбы и выражения судьбы человека, встречаясь с фетишизацией выразительной судьбы-достижения, стачивает связь ценности и цели. Ценность недостижима, цель обесценена, и то и то – наблюдаемый опыт масс и, в развитых странах, известный опыт поколений.

Бессмысленная работа, бесцельный туризм, пустопорожнее перемещение по дорожкам, которые никуда не ведут, приводят к отказу идти, дауншифтингу и культуре "лежания плашмя". Поведение, осознаваемое как не связанное с недостижимой конечной целью, всё одинаково удовлетворяет.

Ойкумена в беде, и эта беда не вмещается ни в мышление, ни в сердце, ни в язык. Как охватить её, как помочь ойкумене?

Попробуем хотя бы дать верные имена.

Шестое. Инструментализм как модус операнди.

Потребитель в бизнес-процессе есть средство извлечения маржи – как и прочие его участники. Исследовательская работа – оправдана ростом индекса цитирования, а лучше – грантом; то есть и познание – инструмент. Выдача гранта – тоже инструмент, как и сам индекс.

Мышление, чувства, тело, управление, всё инструментально, то есть выделено вовне и требует цели, чтобы быть применённым. Всякое живое, обнаруженное в жизни, немедленно инструментируется.

Однако и цель, смотри выше, исчерпана. Как только ситуация манифестирует как инструмент, она оказывается пуста.

Седьмое. Механицизм мышления.

Все беды, означенные выше, рефлексируются в мышлении, но ответ мышления – механистический. Движение мысли, в оторопи от бед, возвращается к инженерным практикам, к бизнес-техникам и инструментам управления, к примитивам логики или анализа. Это может быть тот же механизм, но в переложении: не бинарная, а тернарная или фрактальная логика, или разбиение не по системной, а по средовой аксиоматике, или техника не написания статей, а проведения игр.

И так беды либо умалчиваются, как не дающие выгоды, либо ставятся в позицию топлива для наращивания новых инструментов мышления, понимания, когнитивных инструментов и кодов. Механицизм лежит под мышлением, и потому незаметен, но он же питает усугубление ситуации.

Восьмое. Беспредел на пределах – беспредел в пределах.

Условия достижения договора, выстраивания отношений на пределах власти и понимания – так же исчерпаны. Нет цельного образа человека, общества, себя и другого, позволяющего договориться при выходе на собственную границу и границу другого.

Вместо этого плодятся способы объяснения несводимости, доказательства отсутствия общности человеческих масс. Распад ноосферы начинает цивилизационный подход: цивилизации основываются на разных принципах мышления, взаимопонимание может быть только условным. Дальше принцип колониализма: жизнь на территории приводит человека в унисон с территорией, ломает общие ритмы и смыслы. Далее принцип сообществ и далее, вплоть до борьбы жены и мужа, личности и тела.

На каждой из границ начинает твориться беспредел, что требует пограничной мобилизации – но не может закончиться победой по самому построению конфликта. Мобилизация на пределе рано или поздно прокатывается внутрь пределов.

Противоположной, собирающей тенденции – нет ни в мышлении, ни в реальности.

Девятое. Мизантропный принцип.

Мир, который прежде усматривался человеком из собственной размерности (антропный принцип), обернулся миром, размеряющим человека. Невоспринимаемое, непознаваемое, неуправляемое человеком – если выгодно – захватывает и покоряет людей. Пример – инфраструктуры, урбанизация, логистика, распознавание лиц (безликая идентификация человеков), ИИ.

Человек оказывается в нечеловеческой позиции, обслуживающей техносреду. Что начиналось с обслуживания машин, затем стало обслуживанием бюрократий, а теперь – предоставлением своих когнитивных функций, их неотцифрованных ещё элементов для доработки и обслуживания алгоритмов.

Мизантропный принцип становления техносферы выражается и в методе наработки своего топлива, в росте капитализации – так же использующем отдельные эмоциональные стимулы инвесторов, отдельные лимбические подсистемы надежды и жадности – для самоуправления финансовых инфраструктур.

Десятое. Когнитивное отчаяние и показной оптимизм.

Получение профессии, развитие собственного мышления, накопление знаний и умений, на протяжении веков бывшее необходимым и нужным жизненным маршрутом, прошло через инфляционный порог. Единицы носителей исключительных судеб когнитивных подвижников – своей исключительностью сцен и доступностью к переиспользованию без погружения – разрушают осмысленность когнитивного развития для миллионов других.

Врач, если он не исследователь и не великий блогер, становится придатком своего ИИ-ассистента. То же и с другими профессиями. Долгий путь обучения, освоения интеллектуальной деятельности встречается с осознанием, что применять освоенное скорее всего не придётся ни в продвижении вперёд человечества и общества, ни даже на рабочем месте, которое превратится за это время в тыкву.

Отчаяние, то есть бессилие и невозможность догнать, – драпируется оптимизмом, радостью от доступности информации.

Страны третьего мира последние падают под тяжестью когнитивного отчаяния, и антропоток компетентности тоже иссекает.

Две ловушки российской философии

Я попался в обе и знаю, до чего неприятно это в себе узнать, как тошно различить в школах и линиях мысли — таких важных, таких родных, наших, — некоторый тонкий, неизгладимый обман: до невозможности неприятно. Поэтому я постараюсь не называть школ и мыслителей, тем более, что чувствую к ним в первую очередь благодарность; они имели глубокие причины и были в прежних условиях необходимы и мне, и многим другим.

Однако же я понимаю, что движение в сторону этих ловушек, а тем более нахождение в них — недопустимо, немыслимо боле, и даже больше: смертельно опасно для страны и всех её народов. Они нарушают взгляд на мир, ставят предел помышления о мире, и делают это так неявно, обволакивающе, незаметно, что мы, будто мухи, залипаем в паутине, смотрим на мир через неё. Силы лучших умов тратятся на то, чтобы трепыхаться.

Это ловушки именно российские. Они вошли в силу в советское время, стали влиятельны в новой России, а корни их — беда Великой, выморочной Революции. Тотальное упрощение культуры, совершённое войной империалистической, а потом ещё более кровавой гражданской, и далее — вялотекущей войной внутренней мобилизации и сопротивления ширнармасс, — это рана, закрытая шрамом, заполненная недифференцированной соединительной общественной тканью. Исцеления не произошло.

Другим же странам неши беды не близки и безразличны. У них — свои.

Всякая новая российская философия, а точнее — новая живительная философия, — потому должна идти и из осознания ловушек и бед, и с необходимостью — из бережности и любви. Только сложная, низовая, оформляющая и укрепляющая жизнь философия может дать России шанс на то, что её осень и закат сменится новым рассветом, новой созидательностью своей судьбы.

Из этой любви к жизни я перечисляю беды, от которых нельзя отворачиваться, и ловушки, из которых необходимо вырваться. И я вижу, что в новых поколениях мы всё больше выбираем не попадать в эти ловушки, оставить их предкам, назвать ошибкой молодости, компенсаторной судорогой еле прожитых катастроф.

А о ловушках — ниже.

Ловушка первая: умник бежит своего безумия.

Это ловушка сведéния мира к знаковым системам. Схемам, алгебрам, типизациям, концептуальным словарям, методологическим картам, принципам рассуждения и работы со смыслами.

Умник, попавший сюда, может с гордостью и удовлетворением говорить на любую тему, а если пока не может на какую-то — то это задача дополнения аппарата рассуждений, добавления нового значка, модели. Несколько прочитанных книг, а скорее — статей, а то и разговоров, и voilà. Новый смысл готов.

Западня в том, что всё семантическое кольцо строится умником (точнее, умниками и умницами) так, чтобы случайно не увидеть бреда собственной экспертности. Это секта, то есть — разделение: на то, что подходит под текущие умствования, и на то, что отвергается. Разделение означает упрощение и подгонку.

Модель не проверяется на своей шкуре, и подгонка не работает: реальность не соответствует модели. С годами это приводит к противоречиям, которые опираются на по-разному подрихтованные модели прошлых лет — а прочие забыты. Иногда эти противоречия содержатся в двух последовательных фразах, но ничего страшного: просто нужно вспомнить и обновить контекст суждения, а это — задача, тема для курса лекций и семинаров, новой книги, десятка слайдов с буллетами, или проведения какой-то социально-технической процедуры.

С наследием никто никогда не разберётся, да и зачем, ведь можно всегда нагенерировать что-то новое, следуя правилам школы или чуть-чуть от них отступая.

Так ум бежит от самого себя и никогда не встречается с сердцем. Вокруг появляется море тех, кто неправ просто потому, что живёт по своему сердцу и по другой структуре смыслов, способу смыслопорождения; а тем более — если он практик, и ещё хуже — если успешен и не видит происходящее злонамеренным и вредным. Больше всего достаётся предпринимателям: мыслить не умеют, чинов не соблюдают.

Умник в своих построениях обязательно доходит до величия, которое важнее и интереснее жизней всех других людей. Самоупоённость собственными мыслями и собственной графоманией оказывается кровавой по сути.

Революцию делают как раз такие люди. Их она и должна пожрать. Но иногда пожирает и без революции, вместо неё. Это значит: малой кровью. Но обязательно требуется кровь: она — сильный, интересный смысл.

Вторая ловушка: зависть к оборотню.

Пафос этой ловушки кажется неотразимым. Он звучит примерно так:

В будущем, в новом мире нас ждут новые вызовы. А для них нужно новое общество — и новый человек.

А потому нужно стремиться к этому, будущему образу, и это будет великолепно!

В чём же подвох?

В нелюбви к человеку, как он есть. В первую очередь — к самому себе.

А зачин — в ощущении неприспособленности самого себя — к текущей, актуальной, наличествующий жизни. Сейчас жить плохо, и человек негодный, и приспособиться к ситуации он не может, и влияния не имеет. Пренебрежём же ситуацией и человеком! Всё в этом человеке не так и не то! Мы его — переделаем.

Как сделать, чтобы стали большие зубы? Как зоркими сделать глаза? Как стереть, уничтожить в человеке всё лишнее и ненужное, чтобы не мешало творческому процессу?

Гомункул был существом в пробирке. Здесь же переделывают уже существующих и будущих людей. Начинают с себя и близких: переделывают их. Материал плох, слишком плотно сформирован.

За мечтой о преображении, о недостающем преимуществе читаются и отчаяние, и гордыня. Как нелегко тем, кто мечтает так! Я прошёл это сам.

Непросто найти в истории, как философские ловушки были расставлены, как они стали аттрактором и стоком мысли. Но можно увидеть перелом.

Начало Революции одновременно указывало и на новую принудительную примитивную семантическую систему великого блогера Ленина, самого умненького на свете, и на великое презрение к человеку, которого нужно было переделать, чтобы он стал коммунистом, общественным совладельцем, забыл свой род, семью, землю, историю, веру, забыл право выбора судьбы и так далее, и даже кухарка обязана думать о государственном интересе, как его сформулировал и изложил Вождь.

Нет, я не отрицаю заслуг социалистического строительства, главная из которых — это созидательная конкуренция общественных благ с западными странами. Благодаря такой конкуренции в западных странах жить стало гораздо лучше. Мы ещё недооценили значение советской культуры городского строительства и планирования, которое тоже оставит свой след. Проблема в том, что этому сопутствовало упрощение, деградация во многих других областях. Резонансное усиление в некоторых — и провал повсюду.

Но и это — не суть; я пишу это совсем не чтобы опять поделиться сантиментом о трагедии русского народа и болью о том, что её не исправить, погибших не вернуть. Всё, конечно, гораздо сложнее было и есть.

Главное для меня — проверять, не попал ли я в ловушку. Не творю ли я оборотней? Ну, например, через распредмечивание людей, потому что люди как есть — не нужны моему методу, мне достаточно нервно-психического субстрата и остатков функции речи, всё остальное пойму я, более развитый, великий проектировщик таких движух! Не строю ли я новой экспертной системы, объясняющей всё и вся? Не отыгрываю ли я философией своей — этой сосущей пустоты, разлившейся в подсознании после российских бед двадцатого века?

Пора уже вернуться к любви, не требующей ни жертв, ни разрушений.

И философия умствования, и философия преображения, в разных формах — фантастики, космизма, эзотерики, методологии, бороды, — спасли многих от абсурдности единственно верного учения и последствий следования ему. Это были необходимые этапы для российской философии, для людей, ищущих развития, голодных по сложности культуры, чувствующих невозможность, бесчеловечность общества выживших после пожара мировой революции и мировых войн. Я очень благодарен! Но я ищу новую философию целостности и любви.

О прекрасная страна!

Почти месяц я провёл в Аргентине, наблюдал её от ледников Патагонии до джунглей Игуазу, был и в самом сердце – великолепном Буэнос-Айресе; пил мате, ел стейки, видел Южный Крест и леопарда, и, прожив восторг и вернувшись домой, пришёл к неожиданному выводу.

Аргентина не гниёт, нет. Она забальзамирована.

Удивительный миф, случившийся в реальности: посмертная судьба Эвиты Перон. Эта женщина, жена президента, была так примечательна, так всенародно любима, что, едва преставившись (1952), она была обращена в мумию. Но так сложились обстоятельства, что мумию предпочли спрятать в шкафу на чьём-то чердаке.

Потом она переехала в другой шкаф. Потом, под чужим именем, её отправили в Италию. Похоронили там. Через пару десятилетий раскопали, вернули на родину, а там растерялись вновь: что с ней делать, такой хорошей? Наконец, определили в семейный, родительский, склеп. Теперь это одно из важнейших мест паломничества в Буэнос-Айресе, в районе Риколета.

Так и Аргентина. Туда приходят умирать самые прекрасные европейские смыслы. Но до конца никогда не умирают.

В ландшафт вписаны телеги, железные трактора, грузовички 50-х, 70-х, 90-х годов. Всё опрятно и приглядно. В городе, единственном настоящем городе Буэнос-Айресе (воздух действительно хороший, а деревья – самые красивые на планете), расчерченном раз и навсегда, в квартальных клетках заключены ресторанчики XIX века, жилые дома XX, гостиницы и бизнес-центры XXI.

Ничто не пропадает в Аргентине, но, кажется, ничто не живёт дальше.

Один из самых низких коэффициентов рождаемости на планете (1.2), ниже чем в США и в России, чуть выше, чем в Южной Корее. На периферии столицы – огромный пояс бедноты: мужчины и женщины маятся будто бы в гармонии с окружающим миром, но и без перспектив. Нечего суетиться: это конец, гомеостаз, конечное состояние.

Пассионарность здесь направляется внутрь. В душу – через гештальт-терапию, а терапевтов здесь больше, чем где угодно. В тело – через сложный танец танго. Кажется, аргентинцы знакомы с надрывом почти так же близко, как русские, но по-своему. Борхес и Кортасар неслучайно такие безумные.

Сложность Аргентины не похожа на привычную, европейскую, западную: она не рождается из внешних конфликтов и внутренних, вмещённых различий. Аргентина никому не мешает, она так далеко, так глубоко, что дела до неё нет вовсе. 16 миллионов человек в столичной агломерации означают, что столице нет противовеса, нет адекватной структурной сложности.

Почти вся страна – южнее Кейптауна, Магелланов пролив – почти не используется: Аргентина географически может быть только захолустьем.

Сложность страны рождается из непротивливого наслаивания принятых ею времён.

Хорошо ли было, плохо, но было – и было, и вот остался след, и пусть будет – не пропадать же.

Это изумительная земля, здесь хочется доживать свой век. Очень бережно. Темпоральный сток Большого Запада.

Благополучие Аргентины совершенно не похоже на наше, северное. Оно не в технологиях, не в перспективах, не в политиках и не в экономиках. Оно находится внизу, на земле, на поверхности, в городском устройстве (великолепном, образцовом, превосходном), в архитектуре, в книжных магазинах и кафе, в витальности парков, вечером превращающихся в массовые спортивные площадки.

Спортивные аргентинцы бегают по кругу, приобретают лучшую форму, но не могут никуда убежать.

В апреле того года Парламентская ассамблея Совета Европы выпустила коммюнике, которое могло бы шокировать, но оказало совершенно противоположный эффект: все будто очнулись ото сна.

Документ призывал обратить внимание на западную, в особенности европейскую картину мира.

Кто мы, как мы видим этот мир? Что по сути, на самом деле происходит? Кто принимает решения, и к какому обществу они нас ведут?

Полного ответа на такие вопросы быть не может, и читатели — добрая половина планеты, почти все грамотные — останавливались в тишине, в молчании, припоминая и выстраивая образ. Под влиянием какого-то импульса вдруг скрытые связи стали ясны, привычные паттерны будто бы сместились, каждое слово, каждый смысл стал восприниматься свежим.

Война показывает, что мы обманывали сами себя. Мир не колониальный. Европа не райский сад и не источник прогресса. Мир более сложен, чем мы думали: нам нужно признать, что мы ошибались.

Тогда, если помните, прошла волна странных случаев. В Германии люди падали на землю с телефоном в руках, добежав глазами до этих строк. В Польше один старик решил прочитать послание во время видеозвонка с родными из Израиля и США, и неожиданно поджёг своё одеяло. Очевидность невозможности полного соответствия мышления и предмета мышления мгновенно рассеяла все домыслы о политике, экологии, о теле и гендере, о насилии и подчинении.

Мы призываем к минуте молчания. Все языки, все мысли, все способы руководствоваться и принимать решения не могут больше приниматься на веру: всё, что работало прежде, требует пересмотра. Мы призываем к минуте молчания, к часу и году молчания, из которого появится первое слово. И на это, новое слово сможет опереться наша мысль.

Эти слова вызвали слёзы облегчения. В очередях на кассу Carrefour покупатели вдруг обнимали друг друга, смеясь, а потом выбегали наружу и пожимали руки клошаров. Не обошлось без жертв: вы помните резонансный случай нарушения всяких правил и соображений, когда водитель фургона скорой помощи в Берлине отпустил управление в тот же момент, когда и мать двоих детей на велосипеде с прицепом, и случилось непоправимое. Экспертиза показала, что оба дочитали как раз до этих строк — и внутренне замолкли.

Мы привязались к нашей истории именно тем, что стали бороться с ней. Мы крепче всего держимся своего мышления, на словах будучи свободными. Мы оплели себя всеми сетями, всеми условиями, всеми бумагами и нормативами, которые невозможно прочесть и за тысячу жизней. Мы стали рабами того, что не можем и даже не пытаемся понять. Но мы, опираясь на тысячелетнюю мудрость, на веру, на рассудок, на философскую традицию и практику, приняли решение остановиться. Спасибо за внимание к этому вопросу!

Такие события произошли в апреле, когда стало ясно, что в войне могут погибнуть тысячи и миллионы, а то и вся цивилизация. Человечество наконец решило не повторять своих ошибок: мы повзрослели.

За пять лет Россия на пути в будущее оказалась переставлена на определённые рельсы, и теперь устойчиво катит вперёд.

Символическим рубежом был отменённый ковидный юбилейный парад 9 мая – и вся легитимизация внутреннего насилия, связанного с карантинами. Тогда картина мiра начала явным образом плыть, смещаться. Если не завершением перехода, то промежуточным итогом можно считать ввод отработок для студентов-медиков — не только новых наборов, но и тех, кто поступал совсем на других условиях.

Основной трек: опричнина в форме чеболизации. Своим всё, прочим закон.

Опричнина означает много всего. Вот ярчайшие проявления:

- Разделение территорий страны на Территории управления и Территории кормления, на которые управление в сложной, развитой форме не распространяется. В нашем случае первичные, кромешные территории — это две столицы, Казань, Екатеринбург, и некоторые районы — Калининграда, Большого Сочи, Перми, Новосибирска, возможно, Самары. Всё прочее – существует для кормления.

- Маржинальные бизнесы либо вливаются в чеболи и получают свой головной офис в правильном районе, с правильными сотрудниками и управлением, либо — юридически уничтожаются. Ограниченность маржинальности экономики приводит к регламентации доступа к доходам.

- Две системы образования. В одной, провинциальной, образование описывается бюрократически, по отчётности, и целью имеет заполнение мест на территориях и в отраслях, отработка обязательна, платные места ограничены, переезд и поступление в другой регион – с отягощениями. Другая опирается на чеболи, требует компетенций и развития: контроль и целеполагание идёт от практиков, ИИ не опасен – сгенерированные дипломы не дадут веса, если будущий работодатель в беседе, на стажировке не признает будущего сотрудника толковым. Там же корпоративные детские сады, квартиры, районы, авиакомпании с культурой отдыха и пр.

Основания для такого разделения:
- Оказалось, так можно и за это ничего не будет (негативное основание),
- С падением доходности традиционных отраслей и невозможностью кормиться с высоких переделов из-за закрытости внешних рынков, приходится изыскивать варианты: на всех не хватает (выделенное основание),
- Произошло сжатие коллективной способности к осознаванию и управлению, управленческий класс не тянет развитие такой страны: сказались тяжёлые события последних лет (основание дефицита).

Россия не одна на этом пути. Причины, особенности реализации везде разные, но процессы подобны.

Шанс на то, что страна сойдёт с этих рельс до какого-то слома и катастрофы – примерно такой же, что и шанс на то, что европейская элита очнётся в апреле того года. В таком мире мы будем жить, скорее всего, ближайшее поколение или два. Срок зависит от демографии, от качества интеграции приезжих индусов, от внутриполитических напряжений и монолитности элит.

Здравствуйте, дорогие.

Каждый год случается особый, осевой день, самый тёмный день в году, день зимнего солнцестояния. Чем-то он отличается от всех остальных дней, проживание его проходит по-особенному.

Культура оформляет переживание этой особенности в праздники и ритуалы. В христианских странах – это Рождество: оно не попадает в солнцестояние точно, но имеет близкий смысл: новое рождение света. В Китае же считается, что в день зимнего солнцестояния появляется возможность заглянуть в следующий год, предвосхитить его, если совершить правильный ритуал гадания.

Для гадания, прогнозирования – всегда нужно некоторое основание. Кто гадает? Почему именно сейчас гадает? В чём актуальность именно этого гадания, этого вопроса, этого ответа?

Прогноз по Книге перемен – это работа духа, оформленная как восприятие времени.

Вот уже восемь лет я составляю годовой прогноз. Как в прошлом и позапрошлом году, приглашаю поучаствовать в этом ритуале.

Мы будем замедляться, обнаруживать масштаб прогноза, составим знак и попробуем его интерпретировать.

В воскресенье, 21 декабря, в 17:00 по Москве. В этом году – только онлайн.
Категорически приветствуется использование благовоний, хорошего чая и всяких средств усиления алтарности, которые у вас под рукой. Если вы ждали, когда они наконец понадобятся, то вот, пора.

Пишите, если хотите поучаствовать.
Условие участия – донейшн: любая сумма, которую вы почувствуете как имеющую значение для вас.

В зимнее солнцестояние:
- гадать
- много огня
- прощаться с прошлым
- гранат на столе
- оранжевые фрукты
- скромность

На следующий день лучше отдохнуть и выспаться.
День неподвижных практик.

21 декабря  наступает один из самых важных сезонов и дней "зимнее солнцестояние" (дунчжи, 冬至). "Зима" (дун, 冬) означает "конец", "завершение", а второй иероглиф "чжи" (至) имеет смысл "доходить до высшей точки" или предела. Поэтому в "Толковании 72 периодов" сказано: "Дунчжи находится в одиннадцатом месяце, ци, которая хранилась к этому моменту, достигает своего предела. Предел Инь наступает и янская ци начинает зарождаться , поэтому именуется дунчжи".

Летом 2025 года появилась идея – устроить #Пульсар.

Это был самый большой, живой и интересный мыслепрактический проект года.

Прошло ~27 мероприятий, каждый вторник – в одно и то же время, по два часа бесед. Сложился ритуал, метод, способ совместной работы. Весьма спонтанный и гибкий.

Некоторые посты здесь, в канале были прямой рефлексией встреч, другие – предложением проблематизации, подготовкой к встречам. Но на самом деле содержания, потенциала, разнообразия в Пульсаре – больше, чем может обработать один человек.

Ну, и процесс кайфовый. На самом деле, это главная причина такого постоянства 🤗

В следующем году Пульсары продолжатся. Неизвестно, как всё пойдёт, но я буду прикладывать усилия, чтобы минимальное количество вторников оказалось пропущено. Это важно.

А сейчас, под конец года, время подвести промежуточный итог.

Я составил краткий обзор тезисов прошедших встреч (файл – в комментариях). По каждой остался конспект в виде схемы, по некоторым – текст анонса и рефлексии, по каким-то – обсуждение в чате. Скорее всего, другие участники собрали бы как-то иначе, что замечательно 🙃

В последний вторник в этом году, 30 декабря, в 17:30 я приглашаю поздравить друг друга, выпить чаю или кто что предпочитает, и, может быть, обозреть пройденный путь – или пофантазировать, куда хотелось бы повести его дальше.

И – с наступающим вас, дорогие 🎄 ❄️ 💫

К спектральному анализу человеческих сред

1. Сигнал и шум

Тигр 🐅, существо крупное и опасное, воплощение угрозы, прячется в колышащихся травах саванны. Высокочастотная размерность и подвижность трав, дробность формы, габарита и колебания травинок размывает крупный, целостный образ тигра, отвлекает и рассеивает внимание.

Это частое явление: потеря сигнала в шуме. Сигнал может быть временной, а не пространственный. Тогда шум – это наведённые ритмы, например, известные всем физикам-экспериментаторам 50 герц, в которых пульсирует всё инфраструктурное мироздание, оплетённое розетками и воздушными линиями электропередач. Или – тепловые колебания, броуновское движение. Или – дребезг вторичных процессов, не связанных с исследованием.

При недостаточном внимании к различению высоких и низких частот образ становится мыльным, нечётким, его начало и конец не определимы, размыты, как непрогрузившаяся картинка. Просто отбросить высокие частоты, чтобы увидеть крупный объект, не получится. Физики борются с неинформативными шумами усиливая нужный сигнал – снимая резонансную картину.

2. Выделение собственных частот

Если на экспериментальный образец подать белый шум – все частоты одновременно – то он будет накачиваться только теми модами, которые соответствуют его собственным частотам. Если потом снять картину колебаний датчиком, то получится спектр собственных частот, видимый, различимый на фоне шума, выделяющийся из него.

Вместо постоянного, длительного белого шума – подходит и один единичный удар, с амплитудой по дельта-функции Дирака, с максимальной атакой. В этом импульсе есть все частоты, весь спектр; он сразу накачивает, возбуждает все осцилляторы. А дальше идут релаксационные колебания – осциллятор колеблется в собственных частотах, постепенно возвращаясь в равновесие со средой. Так можно узнать собственные частоты.

В институте неорганической химии СО РАН мы помещали образец внутрь огромного сверхпроводящего соленоида. Окружали его датчиком – одним витком проволоки, достаточно, чтобы снимать индукцию. А потом тот же датчик использовали, чтобы дать сигнал – резкий импульс магнитного поля, ортогонального направлению поля соленоида. Диполи молекул, вращающиеся вокруг магнитного поля соленоида, "ложились" на миг, а потом крутились и выстраивались обратно вдоль постоянного поля. По картине резонансного восстановления пространственной ориентации мы измеряли количества вещества в образце, и так измеряли скорость химической реакции, которую запускали фемтосекундным лазером.

Где вам ещё дадут такую штуку, чтобы просто удовлетворить своё любопытство? Физфак НГУ – чудесный опыт.

3. Переход к спектральному разложению

Резонансный сигнал можно разложить по частотам с помощью преобразования Фурье. Появляется удобный язык для обсуждения характера разных картин возбуждения среды. Можно и вычесть шум – фоновые частоты, полученные без ударного импульса.

Говорят, физические модели не подходят для описания человеческих сред. Но всё же, кто может запретить попробовать?

Человекосообразные, естественные ритмы – выделены достаточно произвольно, но и достаточно устойчиво. А шоки, ударные воздействия, щедро даёт нам исторический процесс.

Та картина характерных событий, которую можно наблюдать после шока, показывает масштаб и глубину реакции – и качество собственного состояния человеческой среды, его собственные частоты, – и стоящие за ним собственные, соответствующие моменту процессы и сущности.

Каждый ритм конституирует сущность, определяет ещё один аспект человеческой телесности, воплощённости, присутствия, напряжённости.

4. Гипотеза: естественный собственный спектр временения

Возможен спектральный анализ человеческих сред.

- Важна не частотность упоминаний в СМИ после шоков и катастроф, а спектральный ответ среды – на всех масштабах

- Спектр человеческой реакции тяготит к естественным человекосообразным ритмам, раскладывается на них

- Качество времени можно разлелить на "сигнал" (собственное возбуждение среды) и "фон" (постоянные процессы, индуцированные технически и биологически; собственные ритмы техносферы и медиа; случайный шум) – по спектру

В качестве образцовых шоков можно выбрать, например, объявление о ковиде (и первые локдауны) – и встречу в Анкоридже. А можно более личные истории локального присутствия в среде, например, своей организации, компании, города, отрасли.

Так, если результат, изменение происходит через 3-4 месяца, значит, собственное состояние – разрыв практики и надсадный героизм. А если ответы приходят через 9 или 25 месяцев, то экстренных реактивных процессов – нет, но пришлось дополнять картину мира, структуру среды, чтобы приладиться к ней.

Но это уже тема последующего исследования 🐯

Превышен предел усталости. Уже шесть лет, начиная с рыночного мандража 2019, психоэмоциональная мобилизация присутствует в фоне — всегда, и на первом плане — внезапно и многократно.

Усталость как бы разлагает организованности. Если участие в глобальном организме, в надсистеме так выматывает, если участие — так бесперспективно неэкологично к нам столь длительный срок, то вывод — сколь возможно, не участвовать.

Организованности перестают быть — не восприниматься, а именно быть — привлекательными, ценными. Разрушение их становится стратегией выживания. Городские сообщества, корпорации и корпоративы, праздники (общегосударственные корпоративы), политические и даже национальные коллективные идентичности — подвергнуты бессознательной переоценке.

Отсюда популярность кринжовых вайбов в соцсетях, или хотя бы лёгкого, искреннего развлечения и отдыха. Нужна передышка, чтобы выживать, быть здоровым и результативным, нужна — обществу, всем, каждому из нас.

Простое и неправильное решение — упразднить развлекательное кино, не украшать города, не праздновать, чтобы поскорее что-нибудь свершить, завоевать, возвеличить. Но как презираем мы хрущёвки и панельки за то, что некрасивые! Какая глупость — предлагать сделать некрасивой жизнь, какой шрам от этого остаётся...

Семилетний естественный цикл — это полное обновление жизни без смены поколений. Те же самые люди становятся другими. Другие теперь — их обстоятельства. Сменились их организованности — тренды, сообщества, мечты и страхи. Их эмоции, привычные мысли, образ жизни, образ будущего и прошлого, ценностные ориентиры.

Это "их" — про нас.

Другим мотивом становится расставание с надеждами и смыслами середины 20 века. Поколение, которое не успело зачать великую фантастику технооптимизма, но впитало её как импринт в раннем детстве, перед уходом на покой вынуждено наблюдать все последствия реализации своей несозревшей впечатлительности 🪃

Это и демографический переход, и сингулярность, и космос, и глобальный мир, и толерантность, и кампусное левачество, и либеральный капитализм, и ядерная/термоядерная энергетика, — так, как они сложились на самом деле.

Так выражается самый долгий естественный — человекосообразный — ритм, 60-летний. Завершение полного жизненного цикла масштабных смыслов, удерживаемых в памяти живого человека.

Мы находимся в переходе, в точке кипения, в кризисе, бифуркации, фокусе, и это нормально. Это пройдёт.

Сейчас важны самые простые, самые фундаментальные связи. Важна внутренняя работа, не слишком выразительная, как собирание камней — не может конкурировать по зрелищности с их разбрасыванием. Те люди, те сообщества, что будут сейчас последовательны без суеты, на следующем цикле — проявятся содержательнее всех и будут строить новый мир.

Мир сам будет себя вокруг таких людей строить.