Если актер снимается в гробу, он должен пригубить из бутылки водки и положить ее под подушку. Есть и другой вариант суеверия: актера вообще нельзя класть в гроб, нужно поставить гроб «на дыбы», чтобы артист находился в вертикальном положении.

Just look at your life as it is now. That’s your position on the chessboard. You’re going to face a lot of decisions daily. With every decision, just try to improve your position on the board. Don’t worry about winning the game on your next move. Just try to improve your position. If you keep doing that you’ll figure it all out in time.

Жил-был свадебщик, который на все свадьбы гонял в сияюще белой рубашке. При этом он любил поваляться на полу, поснимать со всяких дебильных ракурсов из травы, ну всякое такое.

Когда его спросили, зачем он для такой манеры съёмки так неуместно наряжается, тот ответил, что так клиент действительно верит, что сотка за его работу – это нормально.

Евдокимов на отца моего похож. И когда Евдокимов разбился, младший брат Ваня новостной сюжет по телевизору увидел, очень сильно плакать начал. Кричал: "Папа умер!" А мы не знали, что ему сказать, потому на самом деле папенька уже пять лет как сидел, и уж не знаешь, что лучше.

приебись веселье, отъебись тоска

Как-то на работе дядька один хороший рассказал.
Рассказ от его имени:
"Мы с другом служили в Афгане. Так вот этот самый друг вдруг задумал продать свои наручные часы. Марку часов не помню, но в то время это была "фирма". У этих часов была своя особенность. Секундная стрелка делала полный оборот и останавливалась (сломаны были, а может брак). Друган решил продать их радистам. И вот пришли мы к ним и говорим: вот есть часы, мол, покупайте. В итоге, договорились, что к пяти часам вечера мы принесем часы, а они деньги.
Приходим вечером. Друган перед входом как еб@нет часы об косяк и быстро проходит внутрь. Быстро дает часы и берет деньги. Начинает пересчитывать. Покупатель радостный осматривает часы, слушает - вроде тикают, все нормально. Потом смотрю - стрелка секундная встала. Толкаю дружбана в бок локтем, тот смотрит на часы, быстро отбирает их и как долбанет ими об стол. Потом передает их обратно и говорит: Противоударные нахуй! И дальше считает деньги.
@likestory

— Вообще, когда видишь мента, нужно орать: «Дракон!» — говорит Псих. — Он обернется, а ты убежишь.

Я обнаружила, что большинство людей прекрасно понимают, что такое история, пока не попробуют сесть и написать ее сами.
Фланнери О'Коннор

Наблюдение: в Макдональдсе нет фотографий живых куриц. Думаю для того, чтобы не вызывать жалость

жить не нравится и не хочется, но приходится, у меня коты.

Проверяю эссе по обществознанию семиклассников. Для размышлений дал им тему: «Всегда ли военнослужащий должен выполнять приказ?». Цитата из лучшей работы:

Я считаю, что есть ситуации в которых можно не выполнять приказ. Например: тебе отрезали ноги, а потом сказали, что ты должен идти чистить картошку.

Но как ты пойдешь, если у тебя нету ног.

P.S. Прастити, что я снова с головой в детях. Жив, здоров и до сих пор в восторге от работы. На канал пока просто не хватает сил.

Одну из таких, Luftschutz tut not!, можно найти в музее в Гамбурге. Коробка с настольной игрой лежит посреди противогазов, снарядов и других свидетельств воздушных налетов на город. Создана она была для того, чтобы научить детей правильно вести себя под угрозой бомбардировки.

Геймплей предельно прост: игроки по очереди бросают кубики и двигаются по нумерованным кружкам. Никаких ловушек и бонусов нет, это просто гонка, где ты хочешь постоянно «выкидывать» больше очков, чем твой противник. Кто первый дошел до конца, тот победил. Однако содержательно это путешествие по истории, которая изображена между кружками, что-то вроде комикса.

Родители и двое детей счастливо проводят вечер вместе. Внезапно начинают выть сирены. Семья тихо собирается и следует в предписанный им бункер. Пока они спокойно ждут, немецкие солдаты тушат пожары, разгребают завалы и сообщают населению, когда угроза миновала. В конце игры семья снова радостно собирается вокруг кухонного стола. Вновь и вновь пробегая комикс, дети учатся спокойно относится к бомбардировкам — как к задаче, которую нужно решить.

"There's a big difference between consciously doing nothing versus actually wasting time," Vanderkam says. "Wasting time is spending it on things that aren't particularly meaningful or even enjoyable to you."

Surfing channels for an hour is wasting time, she says. Watching an episode or two of your favorite show, on the other hand, is healthy downtime.

"You want to make sure downtime is doing what it's supposed to do, which is rejuvenate you so you can return to your busy life more refreshed," Vanderkam says. "If it's not adding to your energy levels you may want to stop doing it."

That doesn't mean you have to spend your downtime reading Tolstoy.

Джейми услышал визг движения снаружи здания, но он не обратил на него внимания. Кто-то что-то вопил, но кто-то всегда что-то вопил вблизи от Джейми, часто вопил на него.

— Вы зря отказались, они очень вкусные, — сказал он Хлое, но тут же закашлялся, потому что себе на беду подавился иголкой ежа, спрятанной в пирожном.

Борис Виан, Пена дней

Jargon Scott: Hi, I'm Jargon Scott.
Sifl: Uh oh...
Olly: Hi, Jargon, what's your question?
Jargon Scott: Well, I was gonna ask you boys if you'd be interested in, uh, purchasing a little item I've got here.
Olly: Not legless dogs...
Jargon Scott: Today I am offering legless dogs.
Olly: No, I'm sorry, we're not interested.
Jargon Scott: Now listen, hear me out... You never have to walk 'em.
Olly: Oh gosh...
Jargon Scott: They're like cuddly throw pillows.
Olly: No, look, we just...
Jargon Scott: Like cats with personality.
Olly: We just can't really...
Jargon Scott: They never run away.
Sifl: True, but...
Jargon Scott: They're safe around children. What do you guys say?
Sifl: No, I'm sorry, I'm sorry, we're not interested, sir.
Jargon Scott: Hear me out buddy.

When I'm writing, I like to gain distance from my work so I can tell how it will strike a reader who is seeing it for the first time. I do this through a trick I devised while I was living in Savannah writing Midnight—I would call my apartment in New York, the answering machine would pick up, I'd read the page of text I'd just written, then I'd hang up. A minute later, I'd call my apartment again and listen to the "message." Hearing my own voice reading the page over the phone—my voice having traveled 1,800 miles (900 each way)—gave me just the detached perspective I needed.

John Berendt

У меня есть представление, что рекламные щиты — это как бы замки, они принадлежат врагу. Когда там висят рекламные плакаты, они тебя атакуют, но, когда плакаты снимают, замок остается пустым — и можно его захватить. Этим я и занимаюсь. Во многих городах, если ты занял поверхность, написал что-то, потом никто это стирать не будет. Просто завесят плакатом, потом снова его снимут. Похоже на дыхание, мерцание: работа то пропадает, то снова появляется. Что интересно, работа «Я бы обнял тебя, но я просто текст» до сих находится на том же месте, только перед ней построили большое здание, она оказалась спрятана, но ее можно увидеть.

А один раз в Екатеринбурге у меня был довольно странный случай. Позвонил друг и сказал, что он видит мою работу в том месте, где ее не должно быть. Я подумал, он что-то путает, а потом оказалось, что рекламный щит переставили с одного дома на другой (он был гигантский — 5 на 15 м), но при этом работа на нем осталась, ее не стали закрашивать, и она была собрана в нужном порядке, листы металла не перепутаны. Я подумал: «Вот это да! Я на такое не подписывался». (Смеется.)

Тимофей Радя

В 1956 году продюсер спектакля Питер Сондерс продал права на экранизацию пьесы [Мышеловка] кинокомпании Romulus Films с обычной оговоркой, запрещающей экранизацию ранее, чем через шесть месяцев после последнего спектакля в Лондоне. Поскольку пьеса до сих пор идёт на сцене, фильм так и не снят.

Я взял книгу „Падение сверхновой“, пошел в «Гастроном», взвесил ее на контрольных весах и затем взял справочники. Как вы думаете, сколько деревьев надо срубить, чтобы выпустить «Падение сверхновой» тиражом в сто тысяч — нетолстую книгу в мягком переплете? Сто? Кто больше? По самым скромным подсчетам, четыреста крупных деревьев! Вот во сколько обходится одна плохая книга. Нам кажется: ну, вышла плохая книга, полежала, кто-то возьмет, попылится в библиотеке, затем ее порубят на макулатуру. [...] Я начал считать другие потери. Сколько времени нужно потратить на прочтение такой литературы? Я провел хронометраж, пошел в библиотеку, спросил: сколько раз до погибели книги (она быстро осыпается в мягком переплете) ее успевают прочитать? Есть точные данные. От пяти до семи раз оборачивается эта книга, потом она идет в капитальный ремонт. Я взял три раза — самый нижний предел, всякие библиотеки есть, не только столичные, и получилась вот такая картина — два с чем-то миллиона человеко-часов. Много это или мало? Я, признаться, не почувствовал, пока не перевел на человеко-жизни. Семьдесят лет взял срок жизни и подсчитал. Получилось семь человеко-жизней стоит такая книга. Ведь это фантастика, ее обязательно прочитают, и она съест при изготовлении четыреста деревьев, а при использовании семь человеко-жизней.

Страшная цена плохой книги. Я был потрясен этими цифрами и понял, что писать надо не столько, сколько хочется, а писать надо все время помня, что каждая книга обходится человечеству в человеко-жизни. Во сколько окупаются срубленные деревья, отданные чтению годы, десятилетия жизни? Так, поворошив в памяти и оставив в стороне книги, вошедшие в школьный курс, задался вопросом — много ли там книг. Книг, которые выдерживают испытания, если спросить их, заслуживают ли они такой жертвы? Во всяком случае, писать мне стало с той поры намного — не знаю, легче или труднее: легче — потому что я стал писать на порядок меньше, чем писал. Я понял, что это опасно. Труднее, потому что каждый замысел, каждый абзац, каждую строчку, каждое слово я уже в подсознании вольно или невольно переводил на эквивалент: на срубленные деревья, на отнятые человеко-жизни.

Генрих Альтшуллер