у нас с моей дорогушей была аушка, где чуя и верлен братья, а рембо напарник-любовник-наставник-хуй пойми кто еще верлена, и почти считает чую их общим приемышем
так вот.

я буду любить это видео и этих косплееров вечно

я думаю о том, что забота веритаса немного грубовата.

вот он сжимает подбородок авантюрина, хмуро осматривая его на предмет травм – выглядит так, словно он зол, что тот сунулся куда не надо, и может быть он действительно зол, но куда больше волнуется.

вот он перехватывает запястья авантюрина, забирая из рук игровой жетон – то, что он крутит его в пальцах, слишком очевидный признак волнения. раздражающий признак, думает авантюрин, но веритас лишь берет его за руку. поддерживает.

вот он ворчит, что авантюрин опять уснул под открытым окном, так еще и не укрытым, в своей милой кошмарно легкой пижаме, но он почти неосознанно укрыл его, подоткнул одеяло и прикрыл окно. потом постоял над спящим авантюрином, выразительно сложив руки на груди, и понадеялся, что тот даже сквозь сон прочувствовал степень его недовольства.

вот он собирает небольшое бенто каждый день и сует его в сумку незаметно – и он не признается, что сделал это, а авантюрин будет украдкой улыбаться, когда обнаружит его уже на работе, и напишет короткое сообщение с бдагодарностью, которое лишь пометится коротким "просмотренно".

котов жуань мэй из того видео помните? у кого то есть сомнения, что их притащил веритас? и он всем своим видом показывал, что сделал это вовсе не для того чтобы авантюрину было спокойнее и под рукой было что то, что можно потискать, а оно помявучит тебе на ушко. нет, совсем не ради этого. ради чего? он придумает.

СРОЧНО БЕГОМ
хсровские ва дропнули кавер на White Night!

спойлерю (я опять въебал в текст своего ос и забуллил его)

не факт что я открою но моя дорогуша решила и мне тоже стало интересно

#kinkweekbsd
день 1 (контроль, асфиксия)

— Ну уж нет, сука. Сегодня я тебе... не позволю блять, ясно?

Гоголь смеется – подчиняется с забавой, падает спиной на постель, руки вскидывает в жесте сдающемся, пока Чуя седлает его бедра бесстыдно. Тому не так смешно – больше раздражен, хочет, может, въебать как следует, только вот оба знают, что он не сделает этого.

— Ах, конечно, Чуя-кун, сегодня я весь ваш. Или может кличать вас... Чуя-сама?

Эта властность была в своей мере горяча, вообще-то – признать это Гоголь не стесняется совсем, поддается ей, на время вверяя свою свободу в руки любовника. В конце концов, на постоянной основе она ему уж точно не нужна, а значит и вернет обратно без вопросов, стоит им только выбраться из постели.

Зато секс был особо сладким.

— Лучше заткнуться, пока я не решил, что носки будут для тебя прекрасным кляпом.

— Ах, как банально!

Гоголь раздражающий временами – а может не временами. Чуя, кстати, не жаловался – быть может ему это было нужно, быть может так становилось легче, быть может выплеснуть эмоции и оставить их в комнате отеля было ну совсем не лишним.

Он растянут, разгорячен и жаждущ – то ли Гоголя, то ли простой разрядки, а Гоголь лишь был лучшим из доступных вариантов. В конце концов сложно перейти на другую ступень отношений, когда вы должны быть буквально врагами – но вот секс с врагом звучит горячо.

Смазка сметается с тумбочки крепкой ладонью, а Гоголь укладывает руки на чужие бедра – с особым вожделением то ли гладит, то ли сжимает-пятнает, но Чуя в любом случае звонко заезжает по ним, намекая отвалить.

Нет, сегодня контролировать будет он. Холодная смазка льется на пальцы, распределяется по чужому члену, а после его ладонь на горло ложится, выше кадыка немногим, и сжимает до боли, дыхание перекрывая безжалостно.

— Чтобы не дергался.

Фраза отрывиста, а ответа он и не ждет. Одним лишь взглядом намекает руки держать при себе, а желательно вообще над головой, не выпендриваться и слушаться – от Гоголя этого ожидать сложно, но попытаться потребовать стоило, – пока сам, придерживая свободной рукой член, насаживается на него и запрокидывает голову, глаза прикрывая удовлетворенно.

Гоголь обожает блять эту картину, обожает чертовски – неважно, что сделать вздох не осталось возможности, он любуется молча, размыкая губы в немом стоне. Зарыться в рыжину волос бесконечно хочется – ну не привык он бездействовать, и тянется навстречу, пусть и снова получает по рукам.

Картина пред глазами смазывается, голова кружится, а удовольствие топит адекватные мысли, оставляя в голове лишь пустоту. Чуя не разменивается на медлительность, лишь дает себе время привыкнуть к размерам, прежде чем двигаться начать. Ладонь, что сжимает горло, остается главной опорой – Гоголь хрипит, цепляется за запястье, и глаза почти закатываются. Боже, он мог бы сделать что-то, да даже опрокинуть на лопатки, но не делает этого – почему?

Да черт его блять знает.

Заставить ослабить хватку удается, честно, чудом – Гоголь вдыхает сбито, но этот воздух из него слишком быстро выбивают резкие движения бедер. Жарко, душно, спутано, смято – думать не выходит, потеряться хочется, до звезд перед глазами, но он лишь кладет ладони на бедра Чуи – все же – и доверчиво подставляет горло, позволяя вновь его сжать.

Это больно почти, особенно когда Чуя применяет способность – может быть Гоголю и кажется, что ему сейчас к черту сломают шею, но этого не происходит. Лишь чувства обостряются, а сердце устраивает набат, и стук отдается где-то в голове.

Хочется сбито материться, но не выходит выдать ни звука – зато Чуя делает это успешно, с явным удовольствием буквально трахая себя членом Гоголя. И ему совсем не стыдно – разве что чудом вспоминает, что хватку стоило бы ослабить и дать вдохнуть.

— Ты... ебаный фетишист, — хриплое, между глубокими вздохами, которые сделать в этом безумии удавалось чудом.

Чуя склоняется ближе к лицу Гоголя, за подбородок его хватает, вынуждает голову приподнять.

— Ты не лучше, — насмешливо-низковатое, прежде чем в губы настойчиво впиться.

Все равно они оба это блядски любят.

знаете что

чуя из тех детей, которые гордо заявляют, что будут спать в СВОЕЙ комнате в СВОЕЙ кровати и вообще никак иначе

но поль и артюр каждую ночь просыпаются потому что он пытается очень незаметно забраться куда нибудь между ними. обязательно с плюшевым мишкой, который только мешается

а на утро он будет возмущаться что это они его украли. и ему будут только мирно кивать в ответ, потому что спорить бесполезно

отлично, я нашел причину открыть коммишки они на двоих стоят почти 20к где блять столько брать

#kinkweekbsd
день 2 (афродизиаки, химсекс)

Это всего лишь один раз.

Кажется, что туман плывет по помещению вальяжно, густой, похожий на кисель, сплетенный из сладковатого запаха то ли жженой травы, то ли древесины, смешанного с тягучей похотью. Он давит все мысли на корню, давит на тело массажем успокаивающим, обволакивает и словно на ухо шепчет... шепчет расслабиться, шепчет не сдерживаться.

Честно, это всего лишь один раз.

Но мир становится так ярок, пусть и подернутый пеленой белесой. Каждое касание к голой коже – взрыв где-то внутри, каждый звук – услада для ушей, каждый взгляд – моральный оргазм, а там и до физического недалеко.

Осаму не позволит себе провалиться в забытие, потому что эта ночь – явно не то, что стоит забывать. Пальцы выронили трубку давно, но он даже благодарен, что Достоевский вовремя ее подхватил и вернул на стол. Их игра – нечто смертельное и острое, подобное лезвию, которое они держат напротив сонных артерий друг друга. И кто знает, в какой момент ход истории с треском переломится и оба лезвия окажутся у одной глотки – но именно в этом вся сладость.

Касания холодных пальцев Достоевского бегут по позвоночнику, царапают отсутствующими ногтями, вспарывая кожу до крови, до эфемерного мяса, желая сквозь кости добраться до сердца и выдернуть его с корнем. Осаму легче, чужое сердце прямо здесь, под ним самим, стоит только отстраниться и пробить рукой грудную клетку – но оба знают, что он этого не сделает, и Достоевский нарочно насмешливо, просяще словно, прогибается в спине, откидывая голову на подушки.

Сейчас – не сделает точно. Сейчас – оба подвластны дыму марихуаны, оба думают лишь о теле, лишь о звуках, касаниях, удовольствии бесстыдном.

Черт бы побрал Осаму, решившего, что волшебной идеей будет использовать наркотик с яркими свойствами афродизиака и проверить, кто продержится дольше.

Не продержался никто.

Никто изначально не собирался это делать.

Каждое движение отдается жаром. На памяти Осаму, кажется, впервые Достоевский не сдерживает свой голос, хрипловато-сладкий, бьющий по ушам каждым стоном. Он может выдрать этот чертов кадык, дразнящий взгляд каждым движением, прямо сейчас, придушить, свернуть шею, запачкать руки алой кровью, но будет лишь оставлять болезненные следы от губ, зубов и пальцев, наслаждаясь тем, как тело под ним прогибается и подрагивает от каждого.

Один раз. Больше они такого себе не позволят. Не позволят ведь?

Осаму не стыдится своей жадности. Он сейчас не стыдится ничего, когда это желание можно бесстыдно скинуть на дьявольский дым, опьянивший рассудок. Достоевский долго будет помнить об этой ночи, хотя бы потому что черт с его тела следы сойдут в ближайшее время, если вовсе не запечатлятся шрамами.

Яркие пятна играют перед глазами. Каждый толчок сопровождается шумным скрипом постели, звонким ударом тела о тело, почти одновременными стонами, которые бесстыдно подхватывает эхо и кидает в пустые стены, пока не наиграется.

Нет. Достоевский долго будет помнить об этой ночи потому что они оба не сдерживались.

Тело бьет дрожь, Осаму не остается в долгу, впиваясь ноготками в выступающие ребра, царапая до крови, присвоить словно желая. Оргазм накрывает слишком резко, слишком ярко, слишком оглушающе, порождая бессмысленный звон в ушах, позволяя лишь замереть и потеряться в экстазе.

Секс лучше любых наркотиков. Секс под наркотиками-афродизиаками – лучше и того, и другого.

И трубку одну на двоих они делили не просто так, и взгляды глаза в глаза от матери судьбы не ускользнули, и губы от поцелуев кровоточат.

— Бог покарает тебя за такие выходки.

— И ты упадешь в ад вместе со мной.

Всего один раз. Но такой блядски яркий раз.

я залез в тысячу новых фандомов в течение последнего времени
создал кучу ос

и наверно мне должно быть стыдно, что большинство моей аудитории сидит здесь ради бсд, а я пуляюсь в них какой то незнакомой для них чухней
и что у меня в заметках куча недописанных фанфиков по самым разным фандомам

но мне не стыдно

я забил на это все и полез в еще один

подъем, токрев нейшн

к слову про токрев

каюсь, я кошмарно не могу воспринимать их всех как школьников. в принципе мои ожидания насчет сюжета не сказать что оправдались, однако это уже собсна мои проблемы, что я там наожидал

для себя я просто решил, что буду благополучно игнорировать тот факт, что они все 8-9 класс. но о боже, я не могу не задумываться о том, какие они, ну... в школе? вне этих пизделовок и войн?

в основном пока я думаю, что дракен и майки переспали на парте, когда майки оставили на отработку после того как он посрался с преподавателем и заставили убирать класс (дракена там не должно было быть, но майки просто притащил его с собой и как бы...). но это так, лирическое отступление, потому что совсем без порно было бы невесело

но а еще вообще мне слишком нравится думать про этих двоих в принципе. да, я еще охуеть как многого не знаю, но я словил на них гиперфикс, захэдканонил дракену дааавнюю, глубооокую, крееепкую любовь к майки, о которой он приличное время молчал, и просто радуюсь жизни

но наверно писать что то, не вникнув в канон полностью, будет не лучшей идеей... хотя очень хочется. помню я, как начинал писать текст по дарованному после просмотра аниме. а потом посмотрел еще и фильм и дочитал мангу до конца и понял что мой текст говно и события фильма в пизду перечеркивают его сюжет (акихико, я все еще не простил тебя за то надругательство над моим любимым ребенком)