#writober_40
день 1. чистокровок больше нет.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Давай. Убей его.

Руки Джерома дрожат. Сколько раз он видел чужие смерти? Сотни. Рядом со Скэриэлом невозможно иначе. Со временем даже вышло прекратить на них реагировать – не выдавать того, что внутри что-то трескается то и дело, когда очередное тело бездыханно падает под ноги.

Не им убитое – и слава богу.

Но Скэриэл забирается под черепную коробку, в самый мозг, словно змей-искуситель. Обвивает, перекрывает дыхание, берет под контроль, шепчет, заставляя подчиняться. Никакой клятвы на крови нет, никакое сумасшествие вовсе не грозит – Джером знает это, уже знает, но продолжает идти следом, словно прикованный, не имея другого выхода.

В подрагивающие пальцы вкладывается прохладный металл пистолета. Обычно холод отрезвляет, но не сейчас – сейчас еще больше вгоняет в густой, тянущийся страх, словно Джерома уменьшили в тысячу раз и запихнули в самый центр детского слайма. Он задыхался, пытался ухватиться хоть за что-то, но вокруг были лишь склизкие стенки, сквозь которые проходили пальцы, а легкие забивались этой отвратной холодной массой, не давая сделать ни вдоха.

Джером уже давно не принадлежит сам себе.

Рука Скэриэла контрастно горячая. Мягко накрывает ладонь, заставляя сжать рукоять крепче и не позволяя выронить оружие, большим пальцем оглаживает заледеневшую кожу, согревая ее. Словно не он требует прямо сейчас пустить пулю человеку в голову, словно не он требует убить для него.

Скэриэл Лоу сошел с ума, но сейчас его решительно некому остановить.

— Скэриэл...

— Ну же, Джером, — перебивает моментально, еще крепче сжимая его ладонь. Кажется, еще немного, и ногти со всей силы вопьются в кожу, оставляя на ней глубокие следы-полумесяцы. Джером вздрагивает, послушно замолкает.

Искренне боится.

Скэриэл чувствует запах страха, словно дикий зверь, а Джером ощущает себя жертвой, к которой этот зверь так вкрадчиво крадется, не оставляя путей отхода. У него уже нет шанса выжить.

— Не бойся. Так будет правильно, — голос обволакивает, затекает в уши, проникает в мозг и плавит его, подчиняет себе. Джером чувствует, как его руку медленно, без его собственной воли, поднимают, заставляя направить дуло на того, кто прямо сейчас сидит на полу, в паре шагов от него, опираясь на стену и никак не реагируя на все происходящее. Словно без сознания – но Джером точно знал, что это не так, потому что Скэриэл хотел, чтобы он встретил свое последнее мгновение, полностью осознавая реальность.

Скэриэл Лоу сошел с ума, но наслаждался этим безумием.

— Вот так.

Вторая рука ложится на талию. Заставляет стоять ровно. Палец Джерома – на курке. Скэриэл – заставляет нажать, медленно, верно, останавливая дрожь.

— Последний раз. И мы с тобой будем править этим миром.

Джером боится щелчка. Зажмуривает глаза, но Скэриэл, словно чувствуя это, впивается-таки ногтями в его бок, заставляя вздрогнуть и снова открыть их.

— Только я и ты. Джером...

Скэриэл Лоу сошел с ума, а вместе с ним исчезнет и весь мир...

Громкий щелчок. Выстрел.

Тело, до этого опирающееся на стену спиной, вздрагивает, а потом безвольно заваливается на бок. Рука Джерома опускается, почти падает вниз, как только Скэриэл отпускает ее.

— Молодец. Ты сделал правильный выбор.

Выбор сделали за него.

Скэриэл оставляет мягкий, поощряющий поцелуй на его плече и отходит. Открывает окно, и казалось бы, должно стать легче, но вместо свежего воздуха в комнату врывается лишь едкий запах паленой плоти и крови, смешанный с истошными людскими криками.

Яркое пламя полыхающей Октавии отражалось в его глазах и делало их подобными аду.

Джером не хотел смотреть в окно. Не хотел смотреть под ноги. Не хотел слышать крики чистокровных, горящих заживо, и низших, восторгающихся собственным творением. Не хотел существовать здесь и сейчас.

— Чистокровок больше нет, — медленно проговаривает Скэриэл, неморгающим взглядом наблюдая за огнем.

— Ромус быстро сдался... — упавшим шепотом продолжает Джером, роняя пистолет рядом с телом Готье – последнего чистокровного Октавии, которого он только что убил своими руками.

#writober_40
день 2. ничего святого/священное тело.

🌟🌟🌟🌟🌟

В пустоте зала, где каждый звук отдается от стен эхом, на мраморном полу, испещренном паутиной золотых трещин, будто кто-то выткал молнию на камне, в лунном свете, что должен быть крыльями ангела, но вещи освещает решительно демонические, Люмьер ощущает себя грешником.

Его грех – в каждом прикосновении кончиков пальцев к бедрам, укрытым мягкой тканью, что так не нравится Киллиану, но так прекрасно смотрится на нем. В каждом взгляде снизу вверх, когда он касается щекой или виском бедра, взгляде прямо в глаза, словно кошачьем, выражающем безграничное доверие.

Его грех – отдать свое сердце, тело и душу тому, кто не должен иметь близких, его грех – не уйти, а остаться самым верным псом, его грех – получать больше, чем положено, и наслаждаться этим, тянуться заиметь еще и еще.

Его грех – Киллиан Парис Бёрко.

За Люмьером наблюдает лишь одна пара глаз, но отчего-то он чувствует себя так, словно распластался по церковному алтарю пред сотней прихожан, и оскверняет икону Господа своей грязью.

— В тебе нет ничего святого, Люмьер.

Вальяжно, расслабленно, спокойно – тронный зал видел раньше Киллиана лишь собранным, с идеально прямой осанкой и сосредоточенным лицом, с глазами, в которых виднелась решимость и невозмутимость, и только в глубине, за строгостью, крылась малая доля опаски и волнений. В эту ночь от прежнего Киллиана не осталось ничего.

Только капелька греха.

— А вы бы хотели, чтобы было, мой император?

Люмьер вновь поднимает глаза и облизывается. Жадно, совсем немного по-блядски, выдыхает, мягко сжимая бедра у основания, и снова опускается вниз, ведя языком по члену и срывая с чужих губ такой сладостный вздох.

Киллиан упустил момент, когда они зашли так далеко. Упустил момент, когда днями напролет с нетерпением ждал вечера, но не для того, чтобы отдохнуть, а для того, чтобы вновь встретиться с ним. Ласка Люмьера была губительна, сладка, даже приторна, словно запретный плод, но Киллиан принимал ее из раза в раз, до самого конца, облизывая пальцы, чтобы не уронить ни единой капли.

Люмьер сам был его запретным плодом, тем, кто знает так много, делает так много, получает так много, но никогда не исчезнет.

Они оба по уши во грехе, но не спешат останавливаться, просто потому что это грозит грандиознейшим крахом души обоих.

Люмьер не семья. Не друг. Люмьер лишь верноподданная собака, что восхваляет его, Киллиана, тело и душу, что стоит за спиной незримым проводником и мягко направляет, отступая, стоит только сказать ему об этом, но неизменно охраняя и выгрызая глотки зубами каждому, кто способен навредить его божеству.

Люмьер совсем немного сумасшедший, но он устраивает Киллиана.

— Ни к чему, — выдыхает он в конце концов, откидывая голову на хладную спинку трона и глядя в потолок. Здесь, где каждый звук отдается эхом в пустоте, их грех было не скрыть, он впитывался каждой трещиной на стенах, затихал, чтобы после напоминать о себе Киллиану до конца дней, но уже поздно останавливаться. — Если я не свят, то и тебе не нужно. Быть может, в аду мы окажемся в одном котле.

Люмьер качает головой. Поднимает глаза исподлобья, но не отстраняется, самовольно насаживаясь горлом на член, сжимаясь и вырывая из чужих уст еще один стон. Киллиан хватается за его волосы, сжимает пряди, приводит их в полный беспорядок на обычно совершенно идеальном Люмьере, но не останавливает. Забывается. Позволяет очередной волне сладкого греха захлестнуть его с головой.

Верховное божество должно править единолично и не нуждаться в других богах.

— Ад не посмеет коснуться вас, — его голос сбивается, с угла губ течет тонкая нить слюны, но Люмьер безразлично стирает ее, глядя в глаза своему божеству. — Вы не нуждаетесь в одобрении богов, потому что сами и есть существо богоподобное. Вы священны – и не смейте верить тем, кто думает иначе.

Он тянется выше, касается щеки Киллиана, а после, цепляя за подбородок, заставляет его гордо смотреть вперед, а не вниз, туда, куда императору и положено шагать, доверяясь своим подданным. Губы Киллиана озаряет слабая улыбка.

— Тогда поклоняйся мне, Люмьер.

#writober_40
день 3. саморазрушение.

🌟🌟🌟🌟🌟

Балетный станок его уже ненавидит. Зеркала в зале, идеальный пол, каждый, кто появляется здесь хотя бы раз за день – Леон уверен в этом.

Леон прячется от взглядов, кусает губы, сидя в углу на полу и накрепко затягивая пуанты. Ленты впиваются в кожу, заставляя сжимать зубы, и лишь здравый смысл требует ослабить их, не перетягивать до боли, мешая току крови и рискуя лишиться ног. Хотя, быть может, было бы лучше, если бы так произошло?

На время Леон возненавидел балет, и одновременно тратил на него каждое свободное мгновение.

Но в зале больше не было такого гомона. Не было шепотков, болтовни между подходами, не было привычного шума и наполненности.

А ведь всего лишь ушел Клив.

Первое время Леон не скучал. Вовсе не скучал, напротив, ликовал. Смеялся над ним вместе с прежними друзьями, не думая о том, что он не может защитить себя сейчас, кривлялся за спиной, но совершенно упустил момент, когда так весело быть перестало.

Не весело и до сих пор.

Леон приходит одним из первых и уходит самым последним. Тренируется до потери пульса, доводя и без того идеальные движения до еще большего идеала. Снова, снова, снова и снова. Тянется, заставляя мышцы болеть уже сейчас, не дожидаясь завтра, меняет очередную пару пуант, которые стали снашиваться быстрее положенного, бьет их об лестницу с остервенением, до треска, сжимает ленту в пальцах, но не позволяет себе долго отдыхать – даже если этот отдых был всего лишь подготовкой к дальнейшим истязаниям над собой.

Его тренировки не оставляли на теле физических следов, зато царапали душу и сознание, выматывая их настолько, что не оставалось сил думать о чем-либо. Ни о школе, ни о балете, ни о Кливе, только о том, как бы поскорее вернуться домой и отключиться на нерасправленной кровати.

А утром – все по новой. Поднять себя пинками с кровати, облиться ледяной водой, от которой тело ныло, выйти на пробежку с рассветом, но вернуться вовсе не свежим – скорее вымотанным снова. Доделать домашнее задание, которое он не закончил за то время, что еще в зале для тренировок, лежа в шпагате, писал прямо на полу, добраться до школы, отсидеть положенное количество уроков и снова в зал. Снова, снова, снова и снова.

Хотелось закурить, но времени и на это не было.

За метаниями Леона наблюдал каждый в зале, но никто не подходил к нему после пары неудачных попыток заговорить и узнать, все ли в порядке. В ответ он лишь качал головой и прятал синяки – не на балете заработанные конечно же, но разве стоит кому-то знать, отчего они вновь и вновь цветут на его теле. Отчего Леон то и дело не сдерживается и давит на них сильнее нужного, когда мажет заживляющей мазью. А может и не мажет. Может позволяет им цвести до последнего, цепляясь за взгляд каждый раз в зеркале после душа.

«За что ты себя наказываешь?», — однажды кто-то спросил, обеспечив Леону бессонную ночь, которую не смогла побороть даже усталость, накопившаяся за день, а может и за все недели. Глядя в потолок неподвижно, Леон думал, в какой момент оступился? В какой момент пошел не той дорогой, в какой момент стал ублюдком, а в какой прекратил им быть. Разбирал каждое событие своей жизни, словно сваленные в кучу карточки, раздвигал их, разглядывал, пытался структурировать, но никак не мог найти правильный порядок. Лежал настолько долго, что впервые не смог встать на пробежку и в школу.

Старший Кагер не настаивал. Напротив, переволновавшись, настоял на том, чтобы Леон оставался дома и не выходил никуда ближайшие несколько дней. Леон почти был согласен – но когда мысли вновь начали драть тело изнутри, не выдержал, кинул форму в сумку и сбежал через окно.

В зал. Снова в зал.

Легче терзать себя до последнего, изводить, затыкать, душить совершенно все внутри вплоть до мыслей, вплоть до чувств, но так ли поступают сильные люди? Разве они падают в долгие обмороки вместо ночного сна, изводят свои мышцы до предела, а когда тот отодвигается – снова стремятся к нему и за него?

Разве они так глупы, что вместо того, чтобы принять свои мысли, медленно, но верно рушат себя изнутри и не оставляют ни шанса на спасение?

#writober_40
день 4. сгореть дотла.

🌟🌟🌟🌟🌟

Дарсериана нельзя было назвать солнцем.

Разве он сиял так же ярко, как Готье? Был таким же светлым, как Леон? Нежным, как Брумы? Господи, да хоть каким-нибудь, чтобы можно было натянуть сову на глобус и хотя бы в мыслях назвать его так?

Не похож ни капли. Но Скэриэл все равно позорно сгорал от одного лишь взгляда.

Впрочем, нет. На взглядах он еще держался. Сложнее было тогда, когда Дарсериан остервенело впивался пальцами в его талию, а губами – в губы. Целовал жаднейше, слишком по-собственнически, пусть Скэриэл ему и не принадлежал. Сжимал, трогал тело, кусал губы, лез куда не надо языком – Скэриэл горел под ним тогда и еще несколько дней после, потому что чертовы прикосновения оставляли за собой жгучие следы, изводившие хуже ожогов.

Дарсериан был хуже метеора, сгорающего в атмосфере планеты, пылал так, что смотреть было больно, что стоило бы бежать от него без оглядки, но Скэриэл раз за разом бросался в чертов омут с головой, позволял пятнать свои губы, тело и душу.

Сжать бы его шею, оседлать бедра и душить, пока дыхания не лишится, но кажется, что даже смерть не избавит мир от него – он разгорится, подобно птице фениксу, сожжет всех вокруг и себя, но восстанет посреди пепелища и продолжит жить.

Их секс – дичайшее, почти животное действо, когда Скэриэла до треска костей вжимают втрахивают в постель или в ближайшую поверхность, который не повезло оказаться рядом, а спину Дарсериана расцарапывают в мясо, так же как и грудь – будь возможность, Скэриэл бы и лицо оприходовал, но в моменты, когда член остервенело вбивается в него, он может лишь бессильно изгибаться, то ли пытаясь уйти от стимуляции, то ли напротив, податься ближе, и впиваться в то, что первое попадется под руки – иногда этим чем-то оказывалось и дерево стола, которое до сих пор хранило на себе пару царапин от одного из разов, когда его брали там, или стены, с которых Скэриэл нещадно сдирал хоть обои, хоть краску.

Их секс – больше, чем грех, сам бог закрывает уши и глаза, когда Скэриэл будит всех соседей своими громкими, несдержанными стонами, когда Дарсериан рычит ему на ухо быть послушнее, дергает за волосы до сладкой, сладкой боли, впивается зубами в холку, держа, словно маленького котенка, пока ладони сжимают талию, насаживая его задницу на член. Все претензии уже сотню раз высказаны – но дом Плуто славился своим откровенным похуизмом, и если Скэриэл делал вид, что вовсе ни с кем не трахался прошлой ночью, то и выспрашивать никто не пытался, лишь просили не орать так, словно его режут. А в свою комнату Дарсериан не пускал его никогда.

Впрочем, было пару раз. Когда наглый Лоу влезал в окно, гадко улыбался, по-сучьи крутил задницей и сладко прогибался, провоцируя – Дарсериан горел, Дарсериан срывался, со всей силы впечатывая его в стену, впиваясь в губы, а после вынуждая опуститься на колени и принимать в рот до последней капли. Скэриэл никогда не отказывался – лишь провоцирующе хрипел, когда ему толкали член в самое горло, поднимал слезящиеся глаза, ведомый рукой, едва ли не выдергивающей его волосы, настолько сильно сжимала, но принимал так охуенно, что Дарсериан не находил в себе сил прервать эту безбожную связь.

Взять бы Скэриэла за эту голову и разбить ее об стену, заставить заткнуть свой блядский рот, утихомирить горящие глаза, да только этот таракан переживет даже огонь.

Между ними не было ничего больше, чем жаркий секс и жадные поцелуи. Между ними не было ничего, что Дарсериан согласился бы признать, ничего, о чем так легко сказал бы Скэриэл.

Ничего, но раз за разом Дарсериан продолжал вламываться в чужую комнату, лишь бы загореться от одного только прикосновения открытым пламенем. Ничего, но раз за разом Скэриэл его пускал и нырял в это пламя, сгорая в нем без остатка, задыхаясь, обжигаясь, но не спеша останавливаться.

— Однажды я выжгу тебя до основания и оставлю один только пепел.

— Сжигай. И я заберу тебя с собой.

Если им суждено сгореть, то только вместе.

Если они когда-нибудь сгорят, то только друг от друга.

#writober_40
день 5. бессонница – моя главная поклонница.

🌟🌟🌟🌟🌟

В ночной полутьме единственный свет – тлеющая сигарета. Единственный звук – холостые щелчки зажигалки. Единственное ощущение – холод.

Оливер выглядел невинным, непривычно маленьким, спокойным. Кутался в теплое одеяло, прятал нос, словно кот, ворчал что-то, но совсем неразборчиво. Непривычно – но в его волосы хотелось зарыться, перебрать, взъерошить, накрыть ладонью нос, чтоб не мерз, натянуть повыше одеяло и остаться на полу, у изголовья кровати.

Хотелось, но Скэриэл не двигался с места. Курил у окна, выпуская дым на улицу, и не сильно заботился о том, что будет, если его кто-то заметит.

Ерунда. Сбежит.

Прохладный ветер все же тревожит. Оливер сначала прячется упорно, но потом открывает глаза – один, точнее, и ищет источник прохлады.

А натыкается на Скэриэла. Хотя, разницы нет, верно?

— Что ты тут забыл?

Голос хриплый, сонный – он трет глаза, пытаясь их продрать, зевает, но не выглядит удивленным. Впрочем, быть может, лишь спросонья. Садится на кровати, кутается в одеяло, но все еще остается похожим на маленького взъерошенного гномика.

Откуда только такие мысли? Куда бы их деть...

Скэриэл не планировал влюбляться. Не планировал любить. Планировал сдохнуть за свои цели, убить каждого, кто встанет на пути и кого будет нужно, но не чувствовать. Ничего не чувствовать.

Но здесь он не первый раз. И не второй. И не последний. Бездумно пробирается по темным улочкам, лишь чтобы забраться в окно, которое для него никогда не закрывают.

Еще одно.

Оливер не дожидается ответа.

— Это крипово, знаешь? Когда ты ночью залезаешь ко мне в окно и молча пялишься на то, как я сплю, — продолжает, не сильно-то и требуя каких-то слов.

— А ты продолжаешь оставлять его открытым.

— Кто сказал, что для тебя?

— Я просто знаю.

Знает, потому что Оливер не любит холод. Потому что спит под лишним пледом, кутается в теплые пижамы, но позволяет ветру сквозняка гулять по комнате. Каждую ночь. Не зная, придет ли кто-то, но безмолвно разрешая. И ожидая.

Дом там, где тебя ждут?

Скэриэл не хочет думать. Отворачивается, опираясь локтями на подоконник. Не реагирует на возню сзади, но теплый, все еще укутанный в одеяло Оливер подходит к нему сзади и прижимается к спине. Обнимает под руками, пуская в свое маленькое теплое пространство, делится любовью одеялом, и не думает о том, что Скэриэл холодный.

Внутри и снаружи.

— Пойдем спать.

Совсем тихое, но доверчивое. Чрезмерно, для того, кто остается лишь объектом для использования. Впрочем, не догадываясь об этом – может он правда во что-то верит?

Может он просто нуждается в любви хоть от кого-то.

— Не спится.

— Знаю. Иначе бы ты не пришел.

Не лжет – ведь Скэр каждый раз приводит за руку бессонницу. Худощавую, полупрозрачную, похожую на лунный свет, что тонкими руками обвивает тело, отказывается отпускать, пока резерв всех сил у него не иссякнет.

Жадничает. Отбирает.

Скэриэл снова выпускает дым в воздух. Оливер морщит нос от запаха курева, но не отступает.

И сигарету забирает. Тушит о железный подоконник. Оставляет там же – не забыть бы выкинуть с утра, да пепел весь стряхнуть. Но то будет с утра – сейчас, не отпуская Скэриэла, он делает короткий шаг назад, оттягивая плавно от окна.

Быть может, Оливер ему не нужен. Но для чего-то ведь он продолжает приходить?

— Пошли спать, — настойчивее, но спокойно все еще. Сонно, невинно, так тепло. Он отпускает только в середине комнаты – подталкивает ласково к постели и одеяло отдает. Настаивает. Окно закрывает сам и двери – не хватало, чтобы кто-нибудь узнал.

Скэриэл шел за этим. Отказывался признавать, но шел. А Оливер и не просил. Хотя хотел. В душе. И вовсе не глубоко.

В объятиях спокойнее. Неважно, что одежда куревом пропахла. Оливер крепко обвивает, подтыкает одеяло и ложится головой на грудь. Прислушивается к биению сердца. Гладит. Искренне верит, что раз Скэриэл приходит – значит рядом бессонница отступает.

Только Скэриэл сам понятия не имел, что его тянет сюда из раза в раз.

Не уснет. Но так хотя бы будет легче.

#writober_40
день 6. луна красивая/солнце действительно светит.

🌟🌟🌟🌟🌟

Гедеон не любит запах курева, но бывают моменты, когда можно и потерпеть.

Оскар думал – ментоловые сигареты просто ужас. Как Гедеон их курит? Пусть скажет, как он их курит?

Но пачку всегда в кармане носил с собой. Без исключений. На случаи, когда Гедеон, шагая тихо, как кот, внезапно оказывается рядом, безмолвно стоит за спиной, наблюдая за Оскаром, опирающимся на ограждение крыши, а после бесцеремонно совсем немного шагает ближе, прижимаясь плечом к плечу.

Оскар не удивляется. Нет, в глубине души – да, вздрагивает, не ждавший, что рядом Гедеон встанет, Гедеон, что предположительно глубокой ночью спать спокойно должен, но не говорит ничего. Тушит свою сигарету, пусть и только начатую, рукой разгоняет дым и достает другую. Ту самую. С ментолом.

Оскар такие не любил. Зато Гедеон – да. Этого достаточно.

Они не говорили. Почти всегда – Оскар не начинал первым, а Гедеон выглядел так, словно находится не здесь. Словно не видит, как Оскар украдкой разглядывает его профиль, не чувствует, как прикасается к пальцам, когда передает сигарету, как тянется к волосам, испытывая отчаянное желание коснуться прядей, но не делает этого – не желает тревожить.

А Гедеон может этого и хотел бы.

Он думает – Оскар похож на медвежонка. Еще маленького, неуклюжего. Того, которого за ногу по лестницам спускали – бум, бум, бум, только голова все равно, крепкая, как орех. Переживет. Даже с мозгами останется.

Хотя их не хватало на то, чтобы поверить, что Гедеон готов терпеть его сигареты с цитрусом. Готов курить их – просто чтоб делить на двоих одну. Не интимно – слишком нежно. В интимность не получалось. Хотелось только любить.

— Луна сегодня красивая, правда?

Оскар замирает с сигаретой у губ, забывая затянуться. Гедеон разглядывает его лицо краем глаза, с лисьей улыбкой и легким блеском во взоре. Совсем немного. Знает, что не ожидал – ведь он всегда молчал, но лишь потому, что с Оскаром комфортно и молчать.

С Оскаром комфортно делать совершенно все.

Но Оскар все еще мечтал забраться Гедеону в голову. Узнать, что скрывается за отблескивающим металлом волос, в черепной коробке, забраться под кожу и остаться там. Чувствовать Гедеона всего. Знать, какую игру он ведет в этот раз, пусть и Оскар будет следовать за ним всегда, даже если кажется, что его отправляют на верную смерь.

А еще совсем немного мечтал заплести ему ворох маленьких косичек, как делал когда-то маленький Готье. И Габриэлла.

Гедеон не отнимает взгляда – смотрит прямо на луну, словно в ней скрыты все тайны человечества. Или что-нибудь еще. Кто знает, что в его голове.

Словно не требует ответа. Поднимает руку вновь, и Оскар беспрекословно вкладывает в пальцы сигарету, так и не сделав свою затяжку.

И отвечает. Забывая подумать отчего-то. Или напротив, думая слишком много.

— Такая красивая, что умереть можно.

Облачко пара от его слов растворяется в воздухе. А рука Гедеона Хитклифа, до того без движения опирающаяся на ограждения, касается ладони Оскара и медленно сплетает пальцы.

Такая теплая. И весь Гедеон такой... прекрасный.

Оскар не смеет шевелиться. Опускает взгляд на него – но Гедеон лишь выпускает дым в пустоту, а потом внезапно поворачивается и сам касается концом сигареты губ Оскара, давая ему затянуться со своих рук.

Смотрит в глаза. Неотрывно. Оскар затягивается на автомате. Едва не кашляет. Не отрывает взгляда от улыбки. Такой... нежной?

Ужасно. Гедеон хочет свести его с ума.

И Оскар беспрекословно сводится. Даже не думая остановить.

— А теперь не такая красивая, — проговаривает медленно, задумчиво отнимая сигарету от чужих губ. Оскар – наивный немного – косится туда, где на небе отсвечивал лунный диск, и склоняет голову к плечу недоуменно.

— Почему? Такая же...

— Солнце затмевает.

Гедеону хочется смеяться, глядя на Оскара сейчас, хочется взять его лицо в ладони и целовать, бесконечно целовать, скулы, губы, лоб – не останавливаться никогда.

— Но солнца нет сейчас?

И он делает это. Приподнимается на носочках немного и касается губами уголка губ Оскара.

— Есть. Мое личное засветилось.