#writober_40
день 1. чистокровок больше нет.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Давай. Убей его.

Руки Джерома дрожат. Сколько раз он видел чужие смерти? Сотни. Рядом со Скэриэлом невозможно иначе. Со временем даже вышло прекратить на них реагировать – не выдавать того, что внутри что-то трескается то и дело, когда очередное тело бездыханно падает под ноги.

Не им убитое – и слава богу.

Но Скэриэл забирается под черепную коробку, в самый мозг, словно змей-искуситель. Обвивает, перекрывает дыхание, берет под контроль, шепчет, заставляя подчиняться. Никакой клятвы на крови нет, никакое сумасшествие вовсе не грозит – Джером знает это, уже знает, но продолжает идти следом, словно прикованный, не имея другого выхода.

В подрагивающие пальцы вкладывается прохладный металл пистолета. Обычно холод отрезвляет, но не сейчас – сейчас еще больше вгоняет в густой, тянущийся страх, словно Джерома уменьшили в тысячу раз и запихнули в самый центр детского слайма. Он задыхался, пытался ухватиться хоть за что-то, но вокруг были лишь склизкие стенки, сквозь которые проходили пальцы, а легкие забивались этой отвратной холодной массой, не давая сделать ни вдоха.

Джером уже давно не принадлежит сам себе.

Рука Скэриэла контрастно горячая. Мягко накрывает ладонь, заставляя сжать рукоять крепче и не позволяя выронить оружие, большим пальцем оглаживает заледеневшую кожу, согревая ее. Словно не он требует прямо сейчас пустить пулю человеку в голову, словно не он требует убить для него.

Скэриэл Лоу сошел с ума, но сейчас его решительно некому остановить.

— Скэриэл...

— Ну же, Джером, — перебивает моментально, еще крепче сжимая его ладонь. Кажется, еще немного, и ногти со всей силы вопьются в кожу, оставляя на ней глубокие следы-полумесяцы. Джером вздрагивает, послушно замолкает.

Искренне боится.

Скэриэл чувствует запах страха, словно дикий зверь, а Джером ощущает себя жертвой, к которой этот зверь так вкрадчиво крадется, не оставляя путей отхода. У него уже нет шанса выжить.

— Не бойся. Так будет правильно, — голос обволакивает, затекает в уши, проникает в мозг и плавит его, подчиняет себе. Джером чувствует, как его руку медленно, без его собственной воли, поднимают, заставляя направить дуло на того, кто прямо сейчас сидит на полу, в паре шагов от него, опираясь на стену и никак не реагируя на все происходящее. Словно без сознания – но Джером точно знал, что это не так, потому что Скэриэл хотел, чтобы он встретил свое последнее мгновение, полностью осознавая реальность.

Скэриэл Лоу сошел с ума, но наслаждался этим безумием.

— Вот так.

Вторая рука ложится на талию. Заставляет стоять ровно. Палец Джерома – на курке. Скэриэл – заставляет нажать, медленно, верно, останавливая дрожь.

— Последний раз. И мы с тобой будем править этим миром.

Джером боится щелчка. Зажмуривает глаза, но Скэриэл, словно чувствуя это, впивается-таки ногтями в его бок, заставляя вздрогнуть и снова открыть их.

— Только я и ты. Джером...

Скэриэл Лоу сошел с ума, а вместе с ним исчезнет и весь мир...

Громкий щелчок. Выстрел.

Тело, до этого опирающееся на стену спиной, вздрагивает, а потом безвольно заваливается на бок. Рука Джерома опускается, почти падает вниз, как только Скэриэл отпускает ее.

— Молодец. Ты сделал правильный выбор.

Выбор сделали за него.

Скэриэл оставляет мягкий, поощряющий поцелуй на его плече и отходит. Открывает окно, и казалось бы, должно стать легче, но вместо свежего воздуха в комнату врывается лишь едкий запах паленой плоти и крови, смешанный с истошными людскими криками.

Яркое пламя полыхающей Октавии отражалось в его глазах и делало их подобными аду.

Джером не хотел смотреть в окно. Не хотел смотреть под ноги. Не хотел слышать крики чистокровных, горящих заживо, и низших, восторгающихся собственным творением. Не хотел существовать здесь и сейчас.

— Чистокровок больше нет, — медленно проговаривает Скэриэл, неморгающим взглядом наблюдая за огнем.

— Ромус быстро сдался... — упавшим шепотом продолжает Джером, роняя пистолет рядом с телом Готье – последнего чистокровного Октавии, которого он только что убил своими руками.

#writober_40
день 2. ничего святого/священное тело.

🌟🌟🌟🌟🌟

В пустоте зала, где каждый звук отдается от стен эхом, на мраморном полу, испещренном паутиной золотых трещин, будто кто-то выткал молнию на камне, в лунном свете, что должен быть крыльями ангела, но вещи освещает решительно демонические, Люмьер ощущает себя грешником.

Его грех – в каждом прикосновении кончиков пальцев к бедрам, укрытым мягкой тканью, что так не нравится Киллиану, но так прекрасно смотрится на нем. В каждом взгляде снизу вверх, когда он касается щекой или виском бедра, взгляде прямо в глаза, словно кошачьем, выражающем безграничное доверие.

Его грех – отдать свое сердце, тело и душу тому, кто не должен иметь близких, его грех – не уйти, а остаться самым верным псом, его грех – получать больше, чем положено, и наслаждаться этим, тянуться заиметь еще и еще.

Его грех – Киллиан Парис Бёрко.

За Люмьером наблюдает лишь одна пара глаз, но отчего-то он чувствует себя так, словно распластался по церковному алтарю пред сотней прихожан, и оскверняет икону Господа своей грязью.

— В тебе нет ничего святого, Люмьер.

Вальяжно, расслабленно, спокойно – тронный зал видел раньше Киллиана лишь собранным, с идеально прямой осанкой и сосредоточенным лицом, с глазами, в которых виднелась решимость и невозмутимость, и только в глубине, за строгостью, крылась малая доля опаски и волнений. В эту ночь от прежнего Киллиана не осталось ничего.

Только капелька греха.

— А вы бы хотели, чтобы было, мой император?

Люмьер вновь поднимает глаза и облизывается. Жадно, совсем немного по-блядски, выдыхает, мягко сжимая бедра у основания, и снова опускается вниз, ведя языком по члену и срывая с чужих губ такой сладостный вздох.

Киллиан упустил момент, когда они зашли так далеко. Упустил момент, когда днями напролет с нетерпением ждал вечера, но не для того, чтобы отдохнуть, а для того, чтобы вновь встретиться с ним. Ласка Люмьера была губительна, сладка, даже приторна, словно запретный плод, но Киллиан принимал ее из раза в раз, до самого конца, облизывая пальцы, чтобы не уронить ни единой капли.

Люмьер сам был его запретным плодом, тем, кто знает так много, делает так много, получает так много, но никогда не исчезнет.

Они оба по уши во грехе, но не спешат останавливаться, просто потому что это грозит грандиознейшим крахом души обоих.

Люмьер не семья. Не друг. Люмьер лишь верноподданная собака, что восхваляет его, Киллиана, тело и душу, что стоит за спиной незримым проводником и мягко направляет, отступая, стоит только сказать ему об этом, но неизменно охраняя и выгрызая глотки зубами каждому, кто способен навредить его божеству.

Люмьер совсем немного сумасшедший, но он устраивает Киллиана.

— Ни к чему, — выдыхает он в конце концов, откидывая голову на хладную спинку трона и глядя в потолок. Здесь, где каждый звук отдается эхом в пустоте, их грех было не скрыть, он впитывался каждой трещиной на стенах, затихал, чтобы после напоминать о себе Киллиану до конца дней, но уже поздно останавливаться. — Если я не свят, то и тебе не нужно. Быть может, в аду мы окажемся в одном котле.

Люмьер качает головой. Поднимает глаза исподлобья, но не отстраняется, самовольно насаживаясь горлом на член, сжимаясь и вырывая из чужих уст еще один стон. Киллиан хватается за его волосы, сжимает пряди, приводит их в полный беспорядок на обычно совершенно идеальном Люмьере, но не останавливает. Забывается. Позволяет очередной волне сладкого греха захлестнуть его с головой.

Верховное божество должно править единолично и не нуждаться в других богах.

— Ад не посмеет коснуться вас, — его голос сбивается, с угла губ течет тонкая нить слюны, но Люмьер безразлично стирает ее, глядя в глаза своему божеству. — Вы не нуждаетесь в одобрении богов, потому что сами и есть существо богоподобное. Вы священны – и не смейте верить тем, кто думает иначе.

Он тянется выше, касается щеки Киллиана, а после, цепляя за подбородок, заставляет его гордо смотреть вперед, а не вниз, туда, куда императору и положено шагать, доверяясь своим подданным. Губы Киллиана озаряет слабая улыбка.

— Тогда поклоняйся мне, Люмьер.