🌟🌟🌟🌟🌟

«Все еще хочешь мне вломить?», — пишет Готье, и Скэриэл чувствует, что у него кружится голова и чешутся кулаки.

Он блять нуждается в том, чтобы прямо сейчас бросить все и оказаться там же где Готье. Вломить, задушить, искусать, остервенело вжаться в губы, присвоить, и...

Телефонный звонок оказывается неожиданным.

скэриэл/готье (а может киллиан?) и секс по телефону. никаких дополнительных данных не будет. просто секс по телефону.

🌟 фикбук 🌟 телеграф 🌟

#песньсорокопута

#writober_40
день 18. гори, пока не поздно.

🌟🌟🌟🌟🌟

Скрывшись за домом, он медленно выпускал дым в воздух, наблюдая за тем, как тот плавно растворяется, сливаясь с окружающей средой.

Было тошно.

Можно было бы покурить в комнате, открыв окно, а можно было бы даже не открывать его, можно было бы спуститься на первый этаж и умоститься в углу кухни, но Эдвард не хотел. На улице мороз колол, лез под одежду, кусался – но не больнее, чем Скэриэл, а значит боятся было ровным счетом нечего.

Скэриэл, который прямо сейчас свешивается из окна, наблюдая за Эдвардом безмолвно. Тот чувствовал взгляд – не реагировал, и черт знает, догадывается ли Скэр, что его засекли, или продолжает думать, что остается незамеченным.

Впрочем, вероятнее первое. Когда это Скэриэл Лоу упускал из виду даже малейшую деталь?

Сколько ему было лет? Семнадцать? А ментально – сорок пять.

— Долго будешь дымом дышать? — спрашивает меланхолично в пустоту, не поднимая головы – сверху, с уровня второго этажа, тихое хмыканье доносится. Не удивлен. Значит знал. Или просто прекрасно притворяется.

— Еще прочитай мне лекцию о том, как это вредно. Давай, позаботься обо мне, как положено прилежному опекуну.

Эдвард закатывает глаза и цокает. Молчит. Не ведется на слова – Скэриэл знает, лишь дразнится, на авось, вдруг выйдет вырвать горстку эмоций. Считает, что это веселая игра.

Соскальзывает плавно, совсем тихо. За дерево ближайшее цепляется – и знает черт, когда, но поломает так себе все кости однажды, только когда это Скэриэла Лоу можно было остановить такой опасностью?

Приземляется рядом, как ни в чем не бывало. Прижимается спиной к холодному камню. Руку Эдварда за запястье сжимает – Эдвард выдернуть хотел, но хватка цепких пальцев крепкая. Тем более он лишь затягивается. Но и после не отпускает.

Порой Эдварду хотелось увидеть в его глазах огонь. Нет, вовсе не тот ледяной, что выжигает, кажется, самого Скэриэла изнутри, огонь революции, бушующий в глубине груди и рвущийся наружу, чтобы истребить все живое, что только будет в радиусе тысяч километров, и самого его носителя заодно. Скэриэл не выживет – он сам это знал, но молчал. Не знал только, что эти мысли то и дело отражаются в его бездонном взгляде – а может чертов Эдвард слишком хорошо его узнал?

Он хотел огня юношеского, горячего, но обжигающего пальцы лишь на краткие мгновения. Достаточно привыкнуть – и вот он просто кожу теплом лижет, больше не кусает, не рвется все уничтожать. Рвется лишь прожить ту правильную жизнь, которой все подростки так или иначе живут – первый алкоголь, первый поцелуй, первая вечеринка. Наругавшийся преподаватель, измучавшие экзамены, удачное поступление. Приключения на задницу, пьяные прогулки по городу, смех с друзьями. Порой Эдвард смотрел в горящие льдом глаза и думал – Скэриэлу подошло бы теплое юношеское пламя.

Но оно вновь обходит стороной. И Скэриэл чувствует, о чем Эдвард думает. Тянет к себе за ворот, в глаза вглядывается. Смотрит так, что отвернуться хочется – но Эдвард смотрит в ответ, и думает, что в этом мальчике было бы много тепла, если бы только оно не потухло еще в раннем детстве.

— О чем думаешь?

Скэриэл тихий – не отпускает от себя, смотрит пристально, жадно, словно хочет эмоциями нажраться, впитать все, стать частью души Эдварда – или может сделать его частью своей? Но Эдвард не пускает, прикрывает двери, держа их одной рукой изнутри, и Скэриэлу остается только искать малейшие лазейки.

— Думаю о том, что тебе стоило бы гореть.

Тишина – а потом хриплый смех ее прорезает, шумный, эхом отдающийся от стен и – Эдвард чувствует – со вкусом его сигарет.

— Это такой намек, что мне гореть в аду? — лукавое, склоняя голову к плечу. — Тогда туда дорога нам обоим. Всем нам.

Эдвард в его глаза всматривается, ищет что-то, не находит. Примолкает, выжидая – и руку забирает, выпрямляясь и снова приникая к сигарете.

Юношество не вечно. Как жаль, что Скэриэлу гореть им уже поздно.

— Да. В аду. Кто знает, может увидимся в соседних котлах.

#writober_40
день 19. интим.

🌟🌟🌟🌟🌟

— Хватит. Иди сюда.

Дарсериан никогда не хвастался терпением. Хвастаться, собственно, чаще всего было нечем – натура требовала всего и сразу, привыкла к вседозволенности, безотказности вообще всех вокруг.

Готье казался чем-то вроде недосягаемой звезды. Вроде как он вот, сидит в полуметре, протяни руку – прикоснешься. Но одновременно с тем словно не здесь – яркий, но далекий, как будто боится своим светом ослепить всех, если окажется поблизости.

Странный идиот, но почему-то Дарсериана так нестерпимо тянуло к нему, что аж руки чесались.

На худых плечах нет одежды. Золотистая рубашка – не форма соларовцев, а просто атласная рубашка, отливающая золотистым цветом – висела на локтях, обнажая часть спины, которая словно нарочно дразнила. Притягивала. Звала прикоснуться, оставить осторожный, мягкий поцелуй – а может неосторожный, болезненный укус? Дарсериан кусал губы – знал, что Готье делает это специально, знал, что если сейчас заглянуть в отражение зеркала, перед которым он стоит, то на его лице будет видна слегка коварная улыбка, пытающаяся замаскироваться под что-то вроде невинности. Знал, что Готье ждет, пока его коснутся, сопротивлялся этой тяге, но все же остался в проигрыше.

Кровать тихо скрипит, когда Дарсериан с нее поднимается. Не дожидается ответа – не очень, кажется, и ждет, – шагает ближе и ладонями тянется к талии, сначала поверх мягкой ткани, а потом – забираясь под нее, чтобы коснуться кожи.

Готье этого и ждал. Дарсериан это знал. Но сдался, как только сжал тело в своих руках, как только склонился коснуться губами спины, немногим левее выступающей косточки на шее, когда поймал взгляд в глаза.

И правда – отблески коварства блестят, в ответ на которые Дарсериан закатывает глаза. Готье улыбается – смеется даже, прикрывает губы кончиками пальцев, а после накрывает ладонями руки на своей талии и гладит мягко.

Совсем нежный. Дарсериан не привык к такой нежности, да и не хотел привыкать, но Готье, кажется, даже не думал спрашивать – менял под себя.

— И идти никуда не пришлось.

— Ублюдок.

— Тише, Дарси. А то я уйду.

Готье мягко прогибается в руках Дарсериана – а Дарсериан бессильно тает, наблюдая за этим в отражении зеркала. Позволяет касаться себя больше – этим пользуются мгновенно, ладони скользят от талии по телу выше, оглаживают каждый сантиметр, словно не знаком давно, пересчитывают ребра, царапают ноготками нежную кожу. Готье наслаждается всем тем, что дает Дарсериан – когда цепкие пальцы сжимают его сосок, словно нарочно больнее нужного, когда ткань рубашки мешающаяся нетерпеливо откидывается, когда горячая ладонь опускается на живот, ведет по блядской дорожке и почти ныряет под нижнее белье, но останавливается у края – разочарованный вздох сдает, но краем глаза он видит довольство в глазах Дарсериана и... все еще позволяет.

Горячие губы пятнают шею. Плевать, сколько следов останется и сколько взглядов со всей Академии Готье завтра соберет – Дарсериан всегда был собственником, даже если их отношения не выходили за пределы постели. Хотел присвоить – стоило бы его оттолкнуть, на место поставить, но Готье почему-то позволял.

Ему нравилось, когда с каждым прикосновением дышать становилось все труднее, словно воздух густел. Нравилось, когда Дарсериан жадно вдыхал его запах, запоминал прикосновения, сжимал тело до синяков, целовал, кусал, оставляя после себя жадные метки. Нравилось, когда весь мир сужался до одной единственной комнаты, все люди словно исчезали и оставались лишь они двое.

Друг с другом и друг для друга.

— Ты мог бы быть нежнее, — слабо выдыхает Готье, откидывая, однако, голову и глядя на Дарсериана через стекло. Эта ситуация уже не в его руках – остается только отдаться, потому что по телу проходит бессильная дрожь от низкого, твердого, глуховатого голоса, оказавшегося прямо над ухом.

— Ты любишь, когда я с тобой не нежен. Прекращай играть в паиньку, Готье, — влажный язык блядски ведет по уху, и Готье заранее сходит с ума. — Принимай все, что даю.

на самом деле люмьер лежит в кроватке джерома и они kiss ok 🤦‍♀️